m r o m m . com       Журнал Стихосложения____ mromm@mromm.com

mromm.


 

М О С Т

Проза и стихи русскоязычных литераторов Сан-Диего

2008

 

Феликс Узилевский

image001

Жил, учился и работал в Ленинграде-Петербурге. Специалист в области создания систем автоматизированного проектирования. Имеет научно-технические публикации. В Сан-Диего живет с 2000 года. Готовит к изданию книгу воспоминаний, прозы и эссе "Шаги и опоры".

 

 

ОДИН ДЕНЬ НА ВОЛГЕ

(рассказ)

 

Мама, я к Витьке схожу, забрать библиотечную книжку.

Ненадолго, пожалуйста, крикнула вдогонку Юре Ракитину его мама, вдруг все-таки привезут хлеб

Голый до пояса Витька сидел на полу. На его ближнем к Юре плече покачивался солнечный зайчик. Вокруг Витьки лежали разные веревки, нитки и еще толстая проволока.

Сеть вот делаю, объяснил он. Будешь?

Давай, сказал Юра и тоже сел на пол.

Они стали мастерить сеть и мастерили ее долго, но у них ничего так и не получилось. Веревки все развязывались и развязывались, а потом взяли и завязались таким узлом, развязать который они никак не могли.

Таньку надо позвать, вздохнул Витька, девчонки в этих узелках лучше понимают...

Танька жила в одной с Витькой квартире, через одну от его комнаты. Все они только что закончили второй и перешли в третий, учились в единственной на весь город школе, но в разных классах. Танька здорово бегала, лучше всех во дворе, и даже камни кидала с разворотом, как мальчишка, но Юра ее почему-то стеснялся из-за ее рыжей косы, может быть, или веснушек на носу. Смотреть на нее, даже, долго не мог. Но в игры свои они с Витькой ее все-таки принимали. Не каждый день, конечно. Каждый, если, ребята начнут дразнить, да и вообще Странные они, эти девчонки: в войну не играют, по птицам из рогаток стрелять не хотят, драться не любят...

Танька, когда они с Витькой к ней пришли, как раз своего ежика кормила. Он у нее еще с прошлого года жил. Смешной такой ежик. Танькина мать шумела на нее сначала война, самим есть нечего, потом перестала, полезным он оказался, крысы их комнату стали обходить. Из-за иголок, наверное кого хочешь проткнут. Ну, посмотрели Юра с Витькой, как ежик ест, и Юра уже про узел сказать собрался, но Витька его опередил:

А что, если нам на Царев ручей сгонять? Забыл он, что ли, про сеть...

Юра нарочно немного помолчал не хотелось ему, чтобы Танька думала, будто Витьке он так запросто поддается, потом только ответил:

Поближе, куда-нибудь, а не на Царев. Мне еще в магазин за хлебом...

Да знаю я про твою очередь, знаю, обрадовался Витька. На ближний пляж смотаемся, согласен? Сначала только про ручей скажи: почему его Царевым-то назвали. Обещал, помнишь?

Да я не отказываюсь. Царевич Дмитрий на нем погиб, когда ему восемь лет было. Убили его, или он на кинжал во время игры наткнулся неизвестно. В одной взрослой книге так написано. Не понятно только, кто ему кинжал этот дал?

Ну, чего тут не понимать, фыркнул Витька. Сабли и кинжалы на атаманов и царевичей одевают, как только они родятся. Чтобы привыкали к ним скорей. Им же всю жизнь головы у своих врагов приходится рубить

Да не рубят они сами ничего. влезла в их разговор Танька. У них для этого специальные инычары имеются. Мама мне про них сказку на ночь читала.

Ну, про инычар твоих я ничего не слышал, последнее слово, как и всегда, должно было остаться за Витькой, а про царей и царевичей нам в школьном кружке объясняли. Какие они злые и как с простым народом обращались. Не жалели никого! Но лучше мы об этом в другой раз договорим. Собираться надо.

Витька побежал к себе в комнату за рубашкой, а Юра стал перевязать на ботинках шнурки, чтобы не развязались на ходу, а когда закончил, обнаружил, что и Танька свои тапки надевает вроде бы как тоже хочет с ними идти.

Ты это куда, спросил Юра, мы же тебя не приглашали?

Ну и идите, ответила Танька. Учти только, что маме твоей врать я не стану

Тут как раз и Витька вернулся.

Ябеда! сказал он, а сам на Юру посмотрел: что, мол, делать-то будем?

И Юра тоже на него посмотрел, потому что они с Витькой недавно на плоту чуть на электростанцию не заплыли, и на Волгу им теперь наложен запрет.

Ладно, пусть идет, согласился Юра, чтобы только не хныкала...

Ну, про это он просто так сказал, для порядка: Танька никогда еще не плакала, не заревела даже, когда на колючую проволоку наступила. И после этого они, наконец, пошли, вернее, побежали по самой короткой к Волге тропинке, которая проходила по дну оврага. Танька словно мячик с камня на камень перепрыгивала, а Юра с Виктором бежали по-настоящему, согнув в локтях руки и выдыхая воздух через нос, чтобы дольше не запыхаться. Почти всю дорогу бежали. Перестали только, когда показалась Волга, да и то потому, что Витька ударил ногу и захромал.

На общий для всех песочек они, конечно, не пошли. Дураки они, что ли, купаться с дошколятами? А свернули к старой барже. То есть, не старая она еще была, немцы ее всего год назад разбомбили, но кто-то про это не знал и решил, что затонула она сама. Танька первая в воду прыгнула. Ей, конечно, что сарафан один скинуть. Витька его тоже обогнал, Юра в своей штанине запутался. Зато распутался когда, так нырнул ласточкой, что метров сто под водой проплыл. Чуть не лопнул.

Ну, потом, когда все они снова забрались на баржу и прыгали на одной ножке, чтобы вытряхнуть из ушей воду, Витька вдруг возьми и скажи:

Я, может, тоже так далеко мог бы нырнуть, нога только сейчас болит, поэтому

А я еще дальше нырну, если захочу, ответил Юра.

Витька сначала, вроде, не среагировал, а потом вдруг как обидится, как заорет:

Врешь ты все! Хвастаешь только!

Я вру? Сам хвастаешь. Вот дам сейчас, сразу в воду полетишь...

Это я полечу? вскочил Витька, а у самого уже пальцы в кулаки сжаты

И тут Танька между ними влезла. Лицо удивленное, рукой куда-то машет:

Мальчики, мальчики! Смотрите, пароход, какой! Смешной очень.

Юра с Витькой стали смотреть: пароход как пароход, грязный буксир, наверное. Обманула она их, Юра это сразу понял, и Витька тоже, ну и артистка только драться друг с другом они уже не стали расхотелось.

А стали они снова нырять и плавать под водой, но только с открытыми глазами. Здорово! Разгонишься и за тобой след из пузырей, а у Таньки еще коса распустилась, и сделалась она похожей на ведьму. Юра от этого засмеялся под водой и потом откашляться никак не мог. У Витьки даже рука устала стучать по его спине. Но кашлять Юра после этого перестал, то ли руку Витькину ему жалко стало, то ли само оно так получилось неизвестно. И пошли они тогда на корму загорать. Доски там самые гладкие и самые горячие: лежишь на них, как на раскаленной сковороде.

Расположились они лицом к Волге. Она в этом месте разливалась перед плотиной километров на пять и выглядела, наверное, как самое настоящее море. Противоположный ее берег покачивался в солнечном мареве и казался Юре каким-то не совсем реальным: располагалась за ним, будто бы, иная, очень загадочная страна.

Ребята, расскажите про что-нибудь такое, попросила Танька. Чтобы дух захватило, как на качелях. Про волшебников каких-нибудь или про любовь...

Про принцев еще, скажешь, или принцесс! фыркнул Витька. Лучше уж тогда про еду давайте говорить, кому что раньше нравилось: пирожки с мясом или там блинчики с вареньем. Может, есть от этого меньше будет хотеться. А то любовь. Я и не понимаю даже, что это такое...

Ну, это же просто совсем, вздохнув, отозвалась Танька. Сначала парень с девушкой под ручку ходят и смеются все время, а потом они женятся друг с другом, как наша соседка со своим женихом. Только он опять после госпиталя на фронт уехал и когда еще вернется, а она по нему теперь плачет, вдруг его убьют...

Это-то понятно, что держатся и ходят... вступил в разговор Юра. А в результате что? Любовь эта почти всегда очень нехорошим заканчивается. Мы тут с Родькой Винером у его бабушки книжку одну стащили, Декамерон называется. Я ее прочитал, про любовь как раз. Так там один человек не только невесту свою убил, но и сердце ее съел, расстраивался потому что уйти она от него хотела

Ну, вас с ерундой всякой, взорвался Витька. Я вот в прошлом месяце с мамой в кино ходил, а перед фильмом нам журнал показывали, закачаешься какой интересный, как наши из пушек стреляют по немцам и от них только куски в разные стороны летят. И еще про парад на Красной площади. Военные так там идут, что не шевельнется никто, а за ними машины едут, танки, конница и оркестр большой, а на мавзолее товарищ Сталин стоит и всем машет рукой. У меня даже мурашки по спине поползли!

Товарища Сталина фашисты победить никогда не смогут, сообщила Танька, учительница рассказывала, какой он могучий и какие подвиги совершал вместе с товарищем Лениным.

Фу, жарко. На лодке бы сейчас покататься...

Неплохо бы, согласился Юра и подскочил вдруг: как это ему раньше в голову не пришло?! Надо сейчас к дяде Ване бежать, один он если лодку даст обязательно!

Конечно же! И они, как бешеные, стали одеваться. Витька и про ногу свою забыл. Так что до пристани, которая за мысом, они быстро добрались. А у деревянного забора, как всегда, залегли. Чтобы посмотреть, что за ним делается. За забором этим возвышался причал с наклонной башней воронкой для заправки кораблей. Юра с нее один раз на спор в воду прыгнул, хотя и солдатиком, но все равно, забираться на нее трудно, и больше ему пока прыгать не хочется, мало ли что

Дяди Ванина сторожка как раз за причалом и располагалась. Лестницы и доски около нее разные хранились. И еще четырехугольные баркасы, привязанные к специальным колышкам на берегу. А дядя Ваня все эти вещи вроде как охранял. И кататься около берега на баркасах иногда разрешал. Ну, кроме тех дней, когда на войну отправляли плавучие мосты, по которым наши войска переправляют через реки пушки и танки. Мосты эти для тайны называют изделиями. Чтобы диверсанты ничего не смогли понять. Но Юре, конечно, как и другим ребятам, про них все известно, он же не шпион какой-нибудь. Даже и про длинные такие снаряды известно, которые на самом-самом секретном заводе города делают. И Юра когда про них говорит, то с оглядкой только и обязательно шепотом.

Оказалось, что сегодня как раз изделия эти и загружали. Но погрузка их вроде бы закончилась. Потому что ящики уже на барже лежали, а заключенные, которые их туда затаскивали, были выстроены около пристани, и охранники их одного за другим выкрикивали для пересчета

Атанда, пацаны! заторопился Витька. В кусты! Сейчас их по этой дороге погонят, рядом с нами.

И действительно, заключенные прошли почти рядом с ними. Хорошо, что собак у охранников не было. Наверняка бы залаяли.

Жуткие они все какие-то, эти заключенные. Сгорбленные, понурые, тощие. По сторонам не смотрят. А некоторые и идут еле-еле. Юре почему-то на дорогу из кустов долго выходить не хотелось. Витька тоже не двигался, хотя уже и не было никого рядом.

Так им всем и надо, проговорила наконец Танька. Воры они все и предатели, немцам в плен сдались.

Не все. Некоторые из них не виноваты совсем, вдруг возразил Витька. В плен они не сдавались, а ранеными попали. А многих так и вообще до войны посадили. Политичными они были потому что. Большевиками тоже, немного только другими...

Политическими, наверное, засомневался Юра, политичными если, то слова такого нет.

Может, и политическими. Юра даже рот от удивления открыл, что Витька спорить не стал. Точно не знаю

А кто они, эти политические, не унималась Танька, за что же их тогда в лагерь посадили?

Да большевики они, вот кто! Ты что, оглохла? разозлился Витька. Я об этом от одного инвалида узнал. Випимший он был сильно, поэтому и рассказывал. Без рук после боя остался и еще сильно обгорелый. А раненых, которых наши в начале войны немцам оставляли, своими глазами видел

Наврал он тебе, Витька, а ты и поверил, убежденно сказала Танька. Большевики Ленину помогали, а на войне они самые смелые.

Да я и сам знаю, только чего же их тогда в лагерях держат?

Но тут уже Юра не выдержал. Решил, раз так, про все рассказать

Никому, спросил, не проболтаетесь?

Танька побожилась, как положено: век воли не видать, честное пионерское, чтобы мать умерла. А Витька еще и зуб на отсечение дал.

Смотри, если что, пообещал Юра. Разболтаешь зуб я тебе обязательно выбью. Понял?

И стал им Юра рассказывать, как запрошлой осенью в Андрееве, где все эвакуированные жили в одном сарае, он заснуть никак не мог, лежал с закрытыми глазами и случайно услышал... Женщины там одна с другой шепотом разговаривали. Что политические правду хотели всем рассказать, какие у них начальники плохие, а начальники за себя испугались и быстрей всех политических в лагеря посадили, а обратно выпускать не хотят, бояться их потому что

Танька даже расстроилась, когда узнала...

Я бы, говорит, самих начальников этих в лагерь посадила, а не политических.

А Витька плюнул очень далеко здорово у него получилось и тоже удивился:

Куда только взрослые смотрят?

Возвращения дяди Вани в тот раз они ожидать не стали. Некоторые военные еще около пристани стояли, да и расхотелось им почему-то на лодке кататься. На обратной дороге они молчали. Танька только вдруг расплакалась. Впервые Юра на ее лице слезы увидел.

Скорее бы уже война закончилась. Сил у мамки моей совсем не осталось...

Дома Юра поел картофельного супа сытный он, конечно, но, без хлеба когда, все-таки не очень и пошел к магазину. Обещал раз маме. Тетки из другого дома поворчали, но в очередь его пустили. Юра все время проверял в кармане карточки, чтобы у него их не украли. Случилось с ним однажды такое. В очереди зато стоял он недолго, часа два, потому что раскрылась магазинная дверь и продавщица сказала, что сегодня хлеба не будет, но завтра уже почти наверняка так обещали в пекарне.

Ночью Юре приснился сон. Вроде бы как парад на Красной площади, только на ней нет зрителей и не видно кремлевских башен и стен с зубцами. По площади идут автоматчики со своими автоматами, за ними моряки в бескозырках, потом мчатся танки с красными звездами, за ними рабочие и крестьяне с плакатами и портретами вождей, спортсмены, дети с цветами. А над ними всеми товарищ Сталин улыбается откуда-то с высоты и машет всем рукой: и военным, и рабочим, и детям... Совсем как в том киножурнале, про который рассказывал вчера Витька. Но только вот все они на этой площади, все-все, заводные какие-то, не люди уже, а, скорее, настоящие мертвецы... А потом вдруг еще заключенных на площадь вывели, тех самых, которые вчера днем мимо них шли, только одеты они были в ватники и рваные шапки, в которых Юра их видел зимой. И им тоже товарищ Сталин улыбался с высоты и махал, махал... Ужас! Юра, когда проснулся, крысам обрадовался, которые за стенами скреблись: живые все-таки.

Утром он про этот свой сон своей маме рассказал.

Чему удивляться? сказала она странным каким-то голосом. Книжки взрослые одну за другой заглатываешь, ничего не понимая, вот и результат. Ты только про все это не говори никому, пожалуйста

Чего-то она еще хотела сказать. Грустное очень, по лицу ее было видно. Но не сказала. Рукой только махнула. А Юра почему-то не спросил. Узнавать не хотелось

 

 

 

Из цикла БЫЛИНКИ И ПЫЛИНКИ

 

 

ПАПА БЛОЖИС

 

Одним из наших с женой соседей по коммуналке на Кировском, 26/28, был Владислав Яковлевич Бложис. С легкой руки его дочери Ванды, между собой мы его обычно называли папа Бложис. Под этим именем, вызывая чуть иронические, но и теплые одновременно воспоминания, он до сих пор значится в устных архивах нашей семьи. Сутуло-высокий, худой, с гладко зачесанными, редкими уже волосами являл он собой образ одного из последних идеалистических рыцарей коммунистического завтра, упорно не желавших замечать окружающих всех нас жутких реалий социалистического сегодня. Состоял он при райкоме КПСС, не помню сейчас точно, то ли одним из внештатных инструкторов, то ли одним из штатных лекторов. Пребывая в полном и окончательном убеждении, что осуществляет Великую Миссию. В чем она заключалась, я думаю, его не очень волновало. Верил и все тут. Важным для него, собственно, было само участие. Ощущение себя частью колонны. Ее огромности. Неумолимости ее движения к победе. Которой он, быть может, и не увидит. Зато... В общем, удовлетворен был человек своим существованием. Вернее почти удовлетворен. Проблемой для него являлись отношения с взрослыми детьми Вандой и Виктором. Коммунистическим убеждениям своего папочки следовать они отказывались категорически. Стоило им собираться вместе начинался скандал.

Еще вчера ты от своего Хрущева писал кипятком, не стесняясь соседей, кричала Ванда, а сегодня счастлив, что его сняли. Вся ваша дерьмовая принципиальность в этом, так же как и отсутствие собственного ума...

Тогда я еще не знал фактов, отбивался папа Бложис. Но не только. Где вам нас, коммунистов, понять, когда в головах у вас сплошные тряпки и дутые зарубежные кумиры. (Речь шла о его сыне Викторе, который восхищался канадскими хоккеистами). А за Партию не беспокойтесь что к чему определяет она всегда вовремя и всегда безошибочно! Так-то!

Что к чему с этой его партией я уже кое-что понимал. Не все еще, но достаточно, чтобы испытывать ко всей без исключения райкомовской и обкомовской братии нечто вроде брезгливости. И держаться от нее как можно дальше. А вот по отношению к папе Бложису чувства такого у меня не возникало. Наоборот, испытывал я к нему странную симпатию. Как к блаженному какому-то или к заблудившемуся в трех соснах печальному чудаку. Может, потому что и по стилю жизни, и по доходам вовсе не номенклатурной, как тогда говорили, он был фигурой. Скорее современным вариантом небезызвестного рыцаря печального образа. Уверовавшего в реальность далеких миражей. И не замечающего, с какими монстрами он имеет дело в действительности.

В своей комнате папа Бложис появлялся чаше всего во второй половине дня, и затем поздно вечером. Он очень любил нашу восьмилетнюю дочь Женю, церемонно приглашая ее на чаепития с пирожками из соседней булочной. Весьма непоседливая, с ним она высиживала за столом часами. Обсуждали они абсолютно все: ее учебу (она ходила в то время во второй класс), его лекторские дела, игры, музыку, международные новости, трудности с деньгами, публикации газет. Ужасно она ценила его серьезное отношение к своей личности. И требовала, естественно, того же от нас.

Перед вечерней частью своих трудовых бдений папа Бложис минут тридцать отдыхал. Выглядело это так. На накрытую бежевым покрывалом постель он ложился, не делая абсолютно никаких попыток расстегнуть свой черный двубортный пиджак, ослабить галстук, снять тапочки. Лежал на спине столь легко и аккуратно, что, когда вставал, никаких изъянов на его одежде обнаружить не удавалось. Несколько раз пробовал повторить подобное и я безрезультатно. Что-то у меня всегда сминалось и подворачивалось. Видимо, даже и в маленьких бытовых проявлениях у каждого из нас свой особый жизненный дар.

Вечерами папа Бложис занимался изучением всех издававшихся в то время газет. Наиболее интересные статьи вырезал или обрабатывал цветными карандашами. Газетные пачки занимали в его комнате все свободное пространство. Они громоздились вдоль стен, под кроватью, на шкафу, на стоявшем в средине комнаты растрескавшемся рояле.

Папа, зачем ты все это читаешь? спрашивал у него его двадцатипятилетний сын Виктор. Везде абсолютно одно и то же!

Ошибаешься или не хочешь почувствовать, отвечал папа. Важны здесь самые мелкие детали и штрихи. Кто на том или ином совещании присутствует. Кому на нем доверено выступить. Какие намеки содержаться в докладе. Ведь из-за империалистического окружения открыто говорить о некоторых вещах нельзя. О нашем урожае зерновых, например. Или о космических запусках.

Мы несколько раз навещали папу Бложиса, когда переехали на площадь Мужества в свою долгожданную отдельную квартиру. Он угощал нас все теми же пирожками из соседней булочной, убежденно защищал что-то недавно опубликованное в газетах. Мы пили чай, и я вспоминал своего отца, его братьев и еще многих других людей, жизнь и смерть которых совсем не по их воле пришлась на времена страха и слепой веры в очередные человеческие химеры. Я думал о непонятной природе этих химер и этой фантастической веры. Я думал о себе, о своей жене и о своих детях. Я думал о том, что же с нами со всеми будет дальше?

 

СТУЛ

 

После переезда нашей семьи на проспект Мориса Тореза, когда, наконец, в нашей новой квартире появилась первая мебель, мы устроили новоселье. Пришли друзья, наговорили много хороших слов, выпили много водки, надарили много ценных по тем временам подарков: всяких там ковриков, полочек, ваз, кофеварок. А вот Юра Ч. принес стул. Из орехового дерева с красиво выгнутой спинкой. Он сообщил, что стул этот не простой, а с сюрпризами, и что первый сюрприз у него внутри. К словам его я отнесся не слишком серьезно, но, зная, что на выдумки и хохмы Юрка ох как горазд, подаренный им стул после ухода гостей все-таки осмотрел. В сидении действительно прощупывалось что-то плоское. Пришлось доставать. Предмет оказался инкрустированной деревянной шкатулкой. Внутри облигация и записка. Вторым сюрпризом, писал в ней Юра, будет твой обязательный выигрыш по этой облигации. (Она на самом деле очень быстро выиграла десять рублей сумму по тем времена ощутимую). Что касается дальнейшего, то и очередные сюрпризы, надеюсь, ждать себя не заставят.

Через некоторое время меня посетил Алик К., наш общий с Юрой знакомый. Мы сидели у меня в комнате, пили кофе, обсуждали разные темы.

Слушай, спросил вдруг Алик, а откуда у тебя эта шкатулка?

Юрка подарил, ответил ему я. На новоселье. Как всегда, с фокусами. Внутри сидения этого вот стула.

Ну, стервец! покачал головой Алик. Шкатулку он якобы для съемок (Юрка работал в то время ассистентом режиссера на Ленфильме) на недельку взял у меня, а стулом для этих же целей разрешил ему попользоваться Виктор Т.

Знаешь, какого-то подвоха от Юрки я, безусловно, ожидал, но не такого же идиотского. Шкатулку ты, конечно, сейчас заберешь с собой, а с Виктором просто: отвезу ему этот стул в субботу, и дело с концом.

Ничего я забирать не буду, сказал Алик, считай, что это и от меня подарок. А Юрке давай физиономию вместе начистим, когда он изволит появиться здесь после своих съемок.

Виктор на следующий день позвонил мне сам.

Юркины художества с подарками Алик вчера мне живописал, сообщил он. А что? Даже остроумно. Мне так сердиться на него совершенно не хочется. Поэтому стул в качестве нашего общего подарка оставь у себя. Готовь бутылку. В выходные наведаюсь, обмоем.

Много лет с тех пор прошло. И радости случались, и горести, на жизнь мою влиявшие несказанно сильнее, чем описываемый случай. Но вот что интересно: ерунда эта почему-то совсем не забывается блестит, как новый пятак на солнце. А разные серьезные проблемы из памяти одна за другой уходят, навечно исчезают за поворотами жизни. Или же тускнеют совсем, меняют окраску. Вот и пойми правила, по которым память отбирает что-то особое для длительного хранения. Зачем-то ведь ей это нужно, наверное Зачем?

 

 

 

ГРИГОРИНКА

 

После нескольких безуспешных попыток найти няню через знакомых мы с женой расклеили в своем районе объявление. В результате в жизнь нашу на долгие годы вплелась судьба Елены Григорьевны. Анютка впоследствии называла ее Григоринкой. На меня при первой встрече произвела она весьма странное впечатление. Двойственное. Немолодая уже, с морщинистым лицом женщина в одежде явно с чужого плеча. Кратко и уклончиво отвечавшая на наши вопросы. С какой-то, можно сказать, излишней категоричностью: вот телефоны, по которым вы можете обо мне справиться, вот она, я сама, чего еще, мол, вам надо? В то же время открытый, не бегающий по сторонам взгляд, прямая спина, гордо развернутые плечи. Ощущение скрытого стиля, благородства, независимости. Мне кажется, что человек она порядочный! сказала жена. Эта фраза все и решила. Мы пригласили ее ухаживать за нашим ребенком и вместе с нами жить. И нисколько не ошиблись. К дочке нашей она относилась с душой. Полюбила ее. Но обращалась с ней чаще всего, исходя из своего загадочного жизненного опыта. И ничего тут невозможно было с ней поделать.

Елена Григорьевна, зачем вы привязали девочку к ножке стола?

А что? Места для игры много, и не уползет, куда не нужно.

Но она ведь не животное, чтобы ее на привязи держать. Маленький, но человек уже.

А вы что, ставите людей выше животных? Напрасно. Редко какие из нас лучше-то.

Или, например, такой разговор:

Елена Григорьевна, почему девочка ест сырую картошку?

Так ведь лучшее средство от цинги. Многих на моей памяти спасло.

Сейчас, вроде, цинги нет. Яблоко лучше бы ей дали.

И яблоко еще дам. А насчет цинги если, то от сумы и от тюрьмы не зарекайтесь. Всякое может быть.

О прошлой своей жизни она нам не рассказывала. Иногда все же что-то вдруг у нее прорывалось. Полярное сияние, лагерь, пропавшие дети, недописанная повесть. Распрашивать ее было бесполезно. Только, когда она сама. Да и раны ее нам бередить не хотелось. Ясно было и так, что она могла пережить и от чего, как от наваждения, старалась избавиться: не говорить, не вспоминать...

Каждую неделю, в пятницу, на два дня она уезжала к подруге. Кажется, из того тоже времени. Когда возвращалась, от нее частенько попахивало. Но дома у нас она не пила. Однажды только не дождалась выходных: купила высокую бутылку крепленого Рубина.

Высокое давление, объяснила она, надо его снизить. Разболеюсь еще. А в другой раз не буду. Не беспокойтесь...

Когда Аня подросла и мы записали ее в детский сад, Елена Григорьевна решила возвратиться к себе в Новгородскую область.

Хватит, сказала она, на вино себе я заработала, а пряниками соседи угостят. Да и грибов у нас там вокруг много. Вам обязательно пришлю или привезу, когда наведаюсь.

И наведывалась. К радости детей и нашей. С грибами. С рассказами о природе и людях. Точными и неожиданными. С бликами своих то ли фантазий, то ли воспоминаний. А может, того и другого вместе.

Случайно уцелевшая ветка загубленного дерева. Осколок несостоявшейся судьбы. Вспоминаем ее. И доставшееся ей тяжкое время

 

 

КУТЯ

 

Однажды, возвращаясь из школы, наша старшая дочь Женя нашла котенка и принесла его домой. У дочери было такое решительное выражение лица, что мы с Ксаной даже не пытались вести с ней какие-либо переговоры. Безоговорочно капитулировали. Тем более, что у котенка была пушистая серая шерстка и очень приятная мордочка. Назвали мы его Екутиилом, сокращенно Кутей. Через год он превратился в резвого кота, разом оббегающего, как цирковой мотоциклист, все стенки нашей квартиры. Путь его обычно обозначался свисающими клочьями обоев. Или царапинами на телах оказавшихся на его пути людей. Навязываемые ему правила поведения он отвергал категорически. После очередных мер воздействия морального (уговоры и увещевания) или физического (мордой в лужу, которую, соскочив вдруг со своей коробки с песком, он напускал в коридоре) Кутя, отсидев полчасика в доступном только ему закутке на кухне, как ни в чем ни бывало, входил в комнату, запускал когти в переплетенье выдранных им из угла дивана нитей и, промурлыкав свое мирное ладно уж, теперь давайте жить дружно, запрыгивал к кому-то из нас на колени. Мы все его любили. Потому что он был членом семьи, потому что он был очень красивым, и потому что сердиться на него долго делом было совершенно пустым.

С Кутей связано несколько наших семейных баек. Однажды он заставил установить удивительный спортивный рекорд гостившего у нас совсем немолодого родственника из Смоленска. Л.Д. стоял у холодильника и, опираясь на него рукой, шевелил пальцами. Лучшего охотничьего объекта для Кути и придумать было нельзя. Он тут же к холодильнику подкрался, взвился вверх и движущуюся добычу немедленно настиг. Привело это к тому, что гость наш, побелев и покраснев одновременно, таинственным образом переместился из одного угла кухни в другой. Как это у него получилась, никто позже понять не мог. Потому что между холодильником и диванчиком, на котором Л.Д. оказался, находились обеденный стол, стулья и, вдобавок ко всему, я со своими немалыми габаритами. Кутя за всем, на кухне происходившим, наблюдал с линии дверного проема. Внимание на него мы обратили, когда выяснили, что Л.Д. цел и постепенно приходит в себя. Кот наш сидел на трех лапах и успокаивающе поводил из стороны в сторону четвертой: Успокойтесь, все будет в порядке. Удостоверившись в наличии оного, он пару раз мяукнул и направился к своей миске: Не пора ли перекусить? Вот и говори после этого, что ничего мистического в природе не происходит

В другой раз удивительные способности Кути проявились на даче наших приятелей Лили и Рудика П., куда мы его привезли для отдыха на лоне природы. Дня два от страха он буквально прижимался к земле, ничего не ел, жалобно постанывал, потом, вдруг представ перед нами в прежнем своем бодром обличии, стрелой заскочил на высокое дерево, где на ветке покачивалось гнездо каких-то пичужек.

Что ж ты наделал, Кутя?! плачущим голосом выговаривала ему Лилечка. Птенчики ведь тоже хотели жить. Мы радовались, что они над нами чирикают. А теперь...

Кутя располагался от Лили на безопасном расстоянии, но не уходил, слушал ее внимательно. Он старательно поворачивал голову вслед за движениями ее руки, и мне казалась, что на мордочке его проступает раскаяние. Как раз в этот момент появился сын наших хозяев, двенадцатилетний Максим. Лиля ожидала его приезда из города с самого утра и из-за задержки сильно нервничала.

Боже, в каком ты, Максим, виде? И почему так поздно? Опять что-то натворил?

Мы стояли группой: Лиля, чуть сзади нее я, Ксана, наша трехлетняя младшая дочь Аня, а перед нами изрядно растрепанный, покрытый цементной пылью Максим. Кутя, почувствовавший, видимо, что на него внимания уже никто не обращает, немедленно присоединился к нашей компании. Лиля продолжала добиваться от Максима, где же он пропадал. Максим огрызался, но признаваться не хотел. И тут, вдруг, в ход событий вмешался Кутя. Привстав на задние лапы, он протяжно и настойчиво несколько раз промяукал. Выглядело это так, будто он обращался к Ане. Но на этом не успокоился. Выгнул спину и мяу свои повторил снова. И Аня его, похоже, поняла. Она внезапно отделилась от нашей группы, направилась к Максиму и громко произнесла: Максим! Какой же ты губый и непгиличный! Фу! и тут же, конечно, спряталась за мамину юбку. Почему? Откуда? Она и слов таких, вроде, еще не знала.

Кутя, показывая всем видом, что долг он свой выполнил, то есть перед Лилей извинился и даже помог ей в воспитании сына, посеменил прочь. Пару минут мы стояли в полном оцепенении. Потом, как сумасшедшие, начали хохотать.

Когда Кути не стало, возникла пустота. Нам его не хватало. Он точно знал что-то такое, чего мы не знали. Старался это передать нашим дочерям. И, мне кажется, у него получалось. Во всяком случае, моя внучка Ия не только разговаривает со всеми окрестными кошками, но и пользуется их особым доверием. С чего бы это?

 

 

Из цикла ПОЕЗДКИ ПО АМЕРИКЕ

 

РУССКИЕ ДЕВУШКИ У ЗУБЬЕВ ПИЛЫ АЙДАХО

 

Как ни жалко было расставаться с ледниками и горными озерами прекрасного штата Монтана, а пришлось. Указатель времени, отпущенного нам с женой на осуществление очередной моей максималистской затеи, семитысячемильного пробега по штатам западной Америки, приближался к опасной черте. Побродив на прощание по старинным кварталам приветливого Каллспила платановые аллеи, викторианской архитектуры здания, величественный, но и уютный дом-музей одного из отцов-основателей города, Д. Конрада, утром следующего дня я вывел нашу сиену на Девяносто третью дорогу, чтобы направиться на юг, теперь уже в сторону дома, к Сан-Диего.

Маршрут предстоящего этапа нашего путешествия пролегал через штат Айдахо. К нему мы и направились. Наше перемещение от Каллспила до Миссулы сопровождалось длительным глотанием пыли и изнурительными остановками из-за проводившихся на всем пути нашего следования дорожных работ. Прекратились они на подъезде к разделяющему штаты Монтана и Айдахо хребту Биттерут, кружение по бесчисленным петлюшкам которого в результате, позволило нам взгромоздиться на пограничный перевал Лост-Трейл. Встретил он нас бездонно-аквамариновым небом, отрадной тишиной, вековым пихтовым лесом и, что не менее важно, деликатно вписанной в эту природную благодать уютнейшей зоной отдыха. Симпатичные навесы над столами, прекрасно оформленные информационные помещения, электронные сенсоры в туалетах, чистота, которая поддерживалась будто сама собой. На перевале мы остановились, и не зря: от нашего раздражения, вызванного дорожными мучениями, спустя минуту не осталось и следа. Волшебным образом оно улетучилось или было снято с нас целительной рукой.

Пересечение городка Салмэн, одноименного с названием реки, на берегу которой он расположен, подвигло нас к некому напряжению памяти. Название вроде известное, но чем? Кое-какие сведения из просмотренных перед отъездом книг нам все же припомнить удалось. Салмэн по-американски Лосось. По-русски его, что нашему слуху привычнее, окрестили бы Лососевым. Лосось, впрочем, тоже неплохо. Дело не столько в названиях, сколько в создаваемых ими образах. Или в сопровождающих их мифах. Представление о Салмэне у американцев ассоциируется с удивительным феноменом природы ежегодным приходом сюда на нерест тихоокеанских лососей. Преодолевать им приходится тысячи километров и десятки, если не сотни, порогов. Повторяют они это тысячелетиями из поколения в поколение. Так, будто кто-то ими управляет. Что ж, может быть. Значит, и нами тоже? Связан город Салмэн и с экспедицией знаменитых американских путешественников Льюиса и Кларка, исследовавших триста лет назад те самые места, по которым мы теперь проезжали. И еще одним памятным именем известен он Америке индианки Сакагевы. Без ее помощи Льюису и Кларку пришлось бы солоновато. Контакты с воинственными племенами шошоне путешественникам помогала установить именно она. Ради чего? Во имя любви, конечно. За экспедицией вела Сакагеву любовь к одному из ее участников.

Местным индейцам во время переговоров Льюис и Кларк обещали мир и дружбу. Эгоизм следовавших за ними европейских поселенцев обещания эти свел к нулю. Землю у индейцев непрошеные гости отобрали, а их самих оттеснили в резервации. Против лома, как говорится, нет приема победа досталась субъектам более пассионарным и к тому же огненно вооруженным. Действия свои пришельцы оправдывали необходимостью распространения цивилизации. В честь прекрасной Женщины-Птицы Сакагевы ими в окрестностях Салмэна позже был воздвигнут величественный монумент. А соплеменникам ее предоставлено высокое право доить игральные автоматы. Важен ведь не только захват территории, но и ублажение живущих на ней коренных народов. Что в итоге? Всеобщее довольство, наслаждение плодами цивилизации? Нет, конечно. Аборигенам и жить хочется хорошо, и ни от кого не зависеть. Желания, конечно, законные, только далеко не всегда выполнимые. И поделать тут ничего нельзя: так устроен мир.

Под аккомпанемент подобного рода рассуждений не знаю уж, как лучше их обозвать историческими или этнографическими незаметно для себя и, что особенно приятно, без особых усилий мы продолжали сокращать намеченную для преодоления часть дороги. Способствовала этому и ее живописность: приближаясь или отдаляясь от берега порожистой реки, привлекала она наше внимание то к черной, нависшей над водой скале, то к трогательному, притулившемуся на самом краю пенистого переката деревцу, то вдруг к изящной маленькой оленихе, спускавшейся, видимо, с горы на водопой. Так что до цели нашего дневного перегона городка Стенли добрались мы засветло. Именно за ним начиналась заповедная зона, которую настоятельно рекомендовал нам посетить наш многоопытный приятель Влад Малахов. И в городке этом по указанной выше причине надлежало нам найти для себя пристанище на ночь. Не знаю, каким он был в жизни, этот мифологический Стенли, неплохим, наверное, парнем, но к нам он отчего-то отнесся без должного расположения. Увы, ни местная гостиница, ни один из двух расположенных рядом с ней мотелей принять нас не смогли. Ночь, судя по всему, предстояло провести в машине. Выручил нас хозяин одного из расположенных рядом с дорогой магазинчиков. Заведение свое он закрывал, но, узнав о нашей беде, возвратился и принялся названивать знакомым. Удачной для нас оказалась его четвертая попытка.

Продолжайте двигаться по той же дороге. Миль через пять за поворотом к озеру Рэдфиш (Красной Рыбы) увидите лоджии Обсидиана. Хозяин их, которого зовут Роб, вас устроит. Желаю удачи!

Вывалив на нашего спасителя причитающийся ему вагон благодарностей (извини, Стенли, ты реабилитирован!), мы двинулись на поиск указанных ориентиров. Смотрели внимательно. И все-таки из-за открывшегося нашим взорам зрелища на некоторое время о них забыли. Перемещение наше совершалось по широкой долине, в правой части которой извивалась река. Темными клиньями выдвигался от нее на склоны предгорий лес, далее зеленели альпийские луга, а выше, выше!.. Весь видимый глазу горизонт заполняли остроугольные, накладывающиеся друг на друга, практически одинаковые вершины расположенного за краем долины горного хребта. Отсвечивая в лучах заходящего солнца черно-красными и розово-белыми гранями, они представляются вырезанными из тончайших пластин платины и серебра. Фантастика!

Точнее не назовешь, восхищенно покачав головой, произнесла жена, долина Зубьев Пилы

Обнаружив указатель поворота к озеру Рэдфиш, я успокоился. Преждевременно, оказалось, не говори гоп, пока не перепрыгнешь. Понял я это, намотав на колеса автомобиля еще миль двадцать лишнего дорожного полотна. Развернулся снова безрезультатно. И только в полных сумерках, завернув на всякий случай к группе отнюдь не похожих на жилье построек, я обнаружил наконец, что попал в точку. Из недр одного из этих таинственных сооружений появился заспанный мужчина, провел к подготовленному для нас жилью и тут же исчез. При внешней непрезентабельности предоставленного в наше распоряжение апартамента внутренней своей обстановкой, принятым стандартам американского гостиничного бизнеса он отвечал полностью. Деревянные панели стен, удобные кровати, прекрасное белье. Жена с облегчением вздохнула. Призраки нападающих на нашу машину из ночи медведей преследовать ее перестали.

Что приготовить на ужин?

Мясо с макаронами и салат, отозвался я. Под них рюмку-другую. Газовую плиту я установил.

Ужинали мы на веранде и уже заканчивали нашу трапезу, когда откуда-то из темноты до нас стали доноситься странные смешки, возгласы, обрывки знакомых фраз. Источник этих шушуканий мне был неясен, я поднялся из-за стола, но отойти от него не успел: из-за угла дома появилось обрамленное светлыми кудряшками лицо.

Ой, кажется, вы русские? Мы тут спорим... Извините...

Мы это кто? спросил я.

Пред нами возникли две примерно одинакового роста молодые особы. Одна из них светловолосая представилась Наташей. Вторая плотная шатенка Валей.

Два месяца уже здесь, но русскую речь слышим впервые...

Приглашение присоединиться к чаепитию принято было девушками с восторгом. Выяснилось, что одна из них приехала сюда из Чебоксар, другая из Волгограда.

По линии молодежного обмена, объяснила Валентина. Работаем в местном кафе, обслуживаем клиентов, моем посуду. Сначала расстраивались попали в глухомань, но позже поняли, что не так уж здесь и плохо.

Какое там плохо! врезалась в разговор Наташа. Живем как в хорошей гостинице, налаженный быт, бесплатное питание. В выходные с друзьями ездим в Кетчум или в Солнечную долину. Слышали, наверное, города отдыха миллионеров. Да и здесь, собственно, как в раю: горы, леса, озера, вокруг молодежные кемпинги. Лоси к нашему дому каждый день приходят. Ручные совсем.

Места прекрасные, поддержал ее я. Вечернее освещение Зубьев Пилы нас просто-таки заворожило.

Ну, это еще что Иногда они, эти Зубья, фосфоресцировать вдруг начинают. Или переливаться от бордового к сини. Тогда, вот

Сколько вам еще здесь работать? спросила жена.

Два месяца, отозвалась Наташа, но, если честно, уезжать мне отсюда не хочется. Не то чтобы именно отсюда, а вообще, из Америки.

И чем, если не секрет, она вас так за эти два месяца покорила?

Людьми. Незлые они, улыбаются хорошо. В России говорили бездушно. Ерундой это все оказалось. И еще: уважительным отношением друг к другу, не то, что у нас. Мы, наверное, уже всех жителей этой округи знаем. Знакомятся с нами, показывают достопримечательности, дарят подарки. Вот эти велосипеды, например. Не представляла, что так можно. Эх, выправить бы себе здешнюю Грин-карту? Как это делается, не подскажете?

По-разному, отозвался я, с помощью лотерей, рабочих виз, женитьб или замужеств.

А я здесь оставаться не хочу. Россию мне жалко, да и жених меня ждет, высказалась Валентина. Вот если бы у нас все сделалось, как здесь!.. Жить чисто и спокойно и не ожидать постоянно ужасов. Машины, например, чтобы можно было оставлять с открытыми окнами, комнаты не запирать.

Не везде так, остудил ее я. Не все в Америке безоблачно. И преступность есть, и районы жуткие.

Это понятно. Что с чем сравнивать... Вы здесь, наверное, давно живете, забыли, похоже...

Да нет, помню...

Моя жена, сославшись на дорожную усталость, отправилась спать. Мы с девушками беседу продолжили: обсуждали заработки, положение в России, местные достопримечательности.

Спасибо, поднялись, наконец, мои собеседницы. За вино, за такой, как дома, чай, за разговор душевный. Отдыхайте.

Утром, перед тем как продолжить наше путешествие, мы завернули к кафе. К моему удивлению, оно было заполнено. И не только отдыхающими, но и людьми явно местными, так сказать, трудового разлива. Кафе это, похоже, служило для них местом деловых встреч. Девушки познакомили нас с пожилой четой. Одеты супруги были в рабочую одежду.

Заехали пригласить нас провести у них на ферме следующий уикэнд...

Пожелав девушкам приятного отдыха, мы направились к озеру Альтурас. Хотелось искупаться и полюбоваться Зубьями с близкого расстояния. Ожидания не разочаровали. Покачивавшиеся на голубоватой поверхности озера снежные вершины, желтая полоса берегового песка, окаймлявшая ее стена леса. Я вошел в него и будто бы оказался в храме. Уходившие вверх колонны стволов, доносившиеся сверху звучания крон, благоговейно внимавшие им юные растения. Тишина, покой, вечность И вот уже снова берег: прозрачная, насквозь прокалывающая тело холодом вода, нырок в нее, крик восторга

Попрощались мы с долиной Зубьев Пилы на смотровой площадке невдалеке от пика Гелен. Долина простиралась под нами и смотрелась отсюда, словно из окна самолета. Дальняя ее часть была покрыта дымкой, сквозь которую я пытался разглядеть лоджии Обсидиана. Тщетно. Как там наши девушки? Наши? Всего после часового общения? Вот что значит встретить соплеменников на чужбине. Даже и мимолетные контакты становятся значимыми. В том числе и тот, о котором я только что рассказал. К долине Зубьев Пилы после встречи с русскими девушками у меня, как это ни странно, возникло особое отношение. Будто бы мы с ней каким-то образом породнились. И до такой степени, что должны встретиться вновь. Что ж, может быть. Людьми, как известно, управляют желания

ПОЭТЫ ПРЕДЧУВСТВУЮТ СВОЮ СУДЬБУ

(Памяти Л.С. Друскина)

Когда гроза безумствует над крышей

И в бубен суши бьет девятый вал,

Мужская дружба всех похвал превыше,

И женская превыше всех похвал.

Дай руку, друг, и я печаль отрину

Далек наш отдых и прекрасен труд

А Цезаря закалывает в спину

Все тот же Брут, все тот же верный Брут.

 

Стихотворение это, к сожалению, в определенном смысле оказалось пророческим. Его написал прекрасный ленинградский литератор, человек мощнейшей энергетики, человек необычной судьбы Лев Савельевич Друскин.

Московский проспект, 20. Внутренний двор. Лестница. Большая чистая комната в коммунальной квартире. Лепные потолки. Старинные часы на книжной полке. В углу, на кровати, полулежит немолодой уже, до пояса прикрытый пледом мужчина. Крупная, с львиной шевелюрой, голова. Доброжелательные и, одновременно, требовательные глаза. В них вопросы. Что вы за люди? Какую новую информацию принесли? Умеете ли слушать? Умеете ли молчать?.

Знакомимся.

А теперь, обращается он ко мне, рассказывайте обо всем и подробней.

Держу экзамен. Рассказываю о себе, о работе, о чем-то недавно прочитанном. Кажется, выдержал.

В детстве Лева заболел полиомиелитом. На всю жизнь остался прикованным к постели. Помогли собственная воля и стихи. На него обратил внимание С.Я.Маршак. Учил, помогал, возил с выступлениями по Волге Жизнь, вдруг, взорвалась войной. Трудно представить, как он, лежачий, мог ее пережить. Блокада. Смерть матери. Мытарства эвакуации. Преодолел. Вернулся в Ленинград. Стал печататься. Стал известным поэтом. Но не только.

Мой мир это моя комната. В каком государстве она находится? В государстве моего духа, писал он в своей Спасенной книге. По вечерам у нас собираются друзья. Иногда приходят поэты и музыканты. Однажды привели целый квартет

Как я постепенно узнал, частыми гостями этого государства, этого мира неординарной Левиной личности, были многие, далеко не последние люди российской культуры и науки. И.Бродский и В.Соснора, Б.Окуджава и А.Галич, С.Довлатов и Я.Гордин, С.Юрский и М.Жванецкий, А.Козырев и М.Петров, Н.Горбанев-ская и Е.Боннер... Какие замечательные имена и личности! А ведь многие из них называли себя его друзьями. Уже одним только этим можно было бы гордиться, не правда ли? А он еще был и Поэтом. Жил в поэзии и ради поэзии.

 

Пишу стихи и занимаюсь прозой,

Спешу закончить повесть к декабрю.

Держу перо, спокойный и тверезый,

Обдумываю, пробую, творю.

Но иногда находит озаренье,

Как всплеск весла над холодом реки,

И на столе лежит стихотворенье

Всего четыре, может быть строки.

И я сижу с блаженною улыбкой,

И я перо роняю как весло,

И уплывает золотая рыбка,

Которую теченьем унесло.

 

Приходить к нему было праздником и работой. Праздником души и работой ума. Потому что хотелось ему соответствовать. Иногда выпадала и физическая работа. Когда Леву, например, требовалось прогулять. Помню нашу поездку к нему в Комарово, где летом он обычно жил в одном из писательских домиков Литфонда. Народа у него собралось человек двадцать. Общение на равных. Ну, полеживает один из нас на диване, поддерживая свою крупную голову рукой. Никому это не мешает. Чаевничаем, обсуждаем литературные и политические новости, наслаждаемся новыми Левиными стихами:

 

Давайте пойдем на бульвар Капуцинов,

Давайте проявим изысканный вкус.

Я тоже красавец, я тоже мужчина,

Я тоже с моноклем, я тоже француз.

Бонжур, Жозефина, адье, Изабелла.

Вас это задело? Простите, мадам.

Мне в веке двадцатом все так надоело,

И я бы слетал в девятнадцатый к вам.

А если и там мне прискучит без меры,

Я снова пущусь через волны времен

Туда, где над морем у темной пещеры

Ревет Полифем и гудит Аквилон.

 

Позже совместная прогулка к Щучьему озеру. Коляску везем по очереди. Если бы я мог двигаться, не вылезал бы из леса, вздыхая, говорит Лева. Красоту и гармонию природы чувствовал он абсолютно

А над головой его тем временем сгущались тучи. Хрущевская разрядка закончилась. Велась борьба с диссидентами, одним из которых в глазах властей был и Лева Друскин. Слишком много людей в его доме вело слишком вольные разговоры. Лева к тому же написал книгу прозы. Многие вещи в ней названы были своими именами. Некоторых советских писателей Лева показал в их реальном обличье, что в представлении литературных боссов требовало немедленного пресечения. Остановить и проучить. Стукачом оказался один из Левиных домочадцев. Двадцатидвухлетний сын покойного друга. Воспитанник. Что его на это толкнуло неизвестно. Запутали и затем запугали, по слухам. Неважно сие, по большому счету. Суть в том, что власти решили с Левой разделаться. А исполнители? Не этот, так другой, третий. Далее дело техники. Процесс для того времени накатанный. Обыски, допросы друзей, травля в печати, исключение из Союза писателей, выдворение из страны. Искали наркотики, обвинили в хранении и распространении запрещенных книг.

Вот какой диалог с ответственным за Левино дело, неким капитаном КГБ Коршуновым (который под фамилией Кошелев превратился впоследствии в демократа и стал главой администрации Петроградского района города) приводит в Спасенной книге Друскин:

Вот, не хранили бы вы книг

Такие книги есть у каждого писателя: Ахматова, Цветаева, Пастернак...

Не целиком, не целиком... к тому же предисловия... этот вот, Струве...

Последние десять лет Лева прожил в немецком городе Тюбингене. От знакомых доходили о нем сведения: съездил на специальной машине в Италию, выпустил одну книгу, другую. Но все это без России, без города, без друзей...

 

Как на деревню дедушке пишу,

Всем поименно шлю свои приветы ,

Как будто каждым именем дышу

Перебираю милые приметы..

В окне чужая, пестрая страна,

Я далеко, я не вернусь обратно.

Шуршит перо мне попросту приятно

Твердить сквозь слезы ваши имена.

 

Почему я решил написать о Леве Друскине? Мы ведь не были с ним друзьями, лишь хорошими знакомыми. Но я пишу не только о нем, о себе тоже. Общение с ним на меня, бесспорно, оказало сильное воздействие. Мне трудно определить, в чем оно выражалось конкретно. Может быть, в столь необходимой мне в то время интеллектуальной подпитке? Или в примере победы духа человеческого над физической немощью собственного тела? А, может быть, и вопросами, которыми это общение породило. Выглядел ли он сильным, Лева? Внешне это ни в чем не выражалось. Но откуда в нем тогда эта сила духовного притяжения? Предопределение, способности, самоотвержение, воля? И еще: всегда ли дозволено ли писателю, говорить правду? Особенно о тех, кто живет с ним рядом (Не судите, да не судимы будете). Не всем. А лишь тем, наверное, кто по Левиному определению, являются государями своего духа. Умер Лева 26 ноября 1990 года. Хоронили его, по свидетельству друга и очевидца О.Малевича, под колокольный звон, при огромном скоплении людей. Там были и русские, но больше немцы

Вечер памяти Друскина удалось организовать в Ленинграде (теперь уже, наконец, Санкт-Петербурге) только через пять лет после его смерти. Он проходил на Невском, в Доме искусств им. Станиславского. Из Тюбингена прилетела вдова писателя, Лиля Друскина. Приехал так же издатель Левиных книг, профессор Мюллер. Вечер вел один из близких друзей Левы, известный артист и режиссер Сергей Юрский.

Зал, к моему удивлению, оказался переполненным: Леву не забыли... Оглядываюсь по сторонам. Много знакомых лиц. Улыбающихся. Радушных. Но, к сожалению, уже не таких молодых. А со сцены звучат и звучат Левины стихи:

 

Ну что ж, тра-та-та, мы пожили неплохо.

Стучит барабан, догорает эпоха

Она не оставила нам ни черта..

И все ж, тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та