m r o m m . com       Журнал Стихосложения____ mromm@mromm.com

mromm.


 

М О С Т

Проза и стихи русскоязычных литераторов Сан-Диего

2008

 

Петр Межирицкий

Дебютировал повестью Десятая доля пути (Нева, 1966; экранизирована Беларусь-фильмом; переведена на польский издательством Чытельник). Автор романов В поле напряжения, Вызов, Тоска по Лондону, У порога бессмертия. Военные исследования: Товарищ майор (о Цезаре Куникове), серия статей об обороне Новороссийска, Читая маршала Жукова. Публиковался в Неве, Звезде, Дружбе народов, в центральных и региональных российских газетах. Рассказы, эссе, исследования и полемические статьи публикуются в газетах и журналах США, Германии, СНГ.

 

 

 

СДВИГ ПО ФАЗЕ

(рассказ)

 

С левой стороны ферма, серая силосная башня со сферическим куполом и глухие, приземистые, жлобского вида амбары без окон и чуть ли не без дверей. Место неудобное для обозрения на ходу машины на обратной стороне холма, за рощей со старыми, густыми деревьями. Впереди, сразу за въездом на виадук, светофор, движение становится порывистым газ, тормоз! газ, тормоз! а сам виадук переброшен наискосок над скоростной дорогой, и там, внизу, ярдах в десяти, неприятно отвлекает внимание раздраженное водительское соперничество, да и тут, у себя под носом гляди-не-зевай, бензоколонка "Ситго" справа и торговый центр слева, сразу за фермой. А по сторонам буколика, всё в черных и красных почвах распаханных косогоров. Пахнет обычно свежескошенной травой, зеленой кровью ее пахнет остро и щемяще. В апреле почками больших корявых деревьев, в мае-июне цветущими кустарниками, их названия Джей имеет обыкновение спрашивать и не запоминать ни по-русски, ни по-английски, а в июле стоженной травой: еще не сено, но уже не кровь. От обилия зрелищ, запахов и мельтешения он на этом перекрестке всегда испытывает легкое головокружение. Это не ощущение полноты жизни. Джей отчетливо сознает прискорбную причину этого синдрома рюмашки. Но и с риском влипнуть в аварию в этом опасном месте, где машины резко тормозят или с визгом выскакивают вдруг, упившись бензину при заправке, Джей на виадуке над скоростной дорогой неизменно косит глазом и даже шею выворачивает в сторону фермы, остающейся слева и сзади, в момент, когда машины уплотняются наконец у светофора и предоставляется возможность хоть как-то глянуть в ту сторону. Он стремится повторить впечатление. Недавно беглый взгляд на группу на пленэре на округлом этом косогоре фермы стал событием жизни, и теперь он жаждал повторения увиденной картинки, дабы удостовериться, что группа на пленэре не игра воображения, что и впрямь была, что она реальна, пусть и кратка в этом беспощадно переменчивом мире.

Джей уже месяца четыре работал далеко от дома по контракту на небольшую инженерную фирму, переводил на русский с английского и одновременно корректировал английский оригинал технического описания лазерного оптико-механического прибора, основанного на принципе фазового сдвига волны. Ездить ежедневно за семьдесят миль от дома после такого рабочего дня было безумием, и он по дешевке снял некое логово для ночлега. Экономилось время, но вечерами угнетала бездомность. Зато дни были упоительны. Интерферометры и рассуждения о физических константах стали буднями, и он балдел, словно вернулся в свою молодежную московскую газету и ошивался во всяких НИИ. Те же молодые лица были вокруг, и энтузиазм, здесь, в Америке, для него неожиданный, и долгие рабочие часы, и споры о судьбах человечества, и подначки, только на английском. Даже забавы не слишком разнились, только вот писаного ничего здесь не оставляли, дабы не быть уличенными в пустой трате оплачиваемого работодателем времени. Эпос сохранялся устно, включая новые Десять заповедей, в создании которых и Джей принял посильное участие.

Но такие забавы были редки, работали напряженно, срочно готовили прибор на международную выставку в Сан-Диего. Рабочий день длился не менее десяти-одиннадцати часов, и, возвращаясь вечерами в свое логово, милях в десяти от фирмы, Джей испытывал боль в затылке, слабость в коленях и то состояние в черепе, которое и назвал "синдромом рюмашки". Усталость была такая, что к повести, которая рвалась из него, ну, просто сжигала, он иными вечерами не в силах был добавить ни строчки.

Логово было отдельной и довольно большой комнатой в старом запущенном твине, туалет и душ которого Джей делил с двумя молодыми людьми, они жили случайными и кажется, постыдными заработками, нарушая, по меньшей мере, семь из Десяти заповедей. В комнатах этих жиголо чем-то пахло, и не только в комнатах, в них Джей не заходил, а во всем этом доме, особенно в кухне. И не в том дело, что какая-то гадкая даже на вид еда постоянно пригорала, было что-то еще, какой-то грязный дух, словно под полом годами тлеет нечистое белье. Даже мыло в душевой не пахло, а разило. Джей до этого и не предполагал, что запах мыла может быть противным, словно не мыло, обильно употребляемое, смывало грязь молодых людей, а грязь, насмеявшись над щелочью, одолевала мыло и постыдно размазывала его, пропитав собой. И во дворе этого вертограда творилось не то ботаника здесь постыдно совокупилась с зоологией. Вроде бы те же травы, что и в родном Подмосковье, но у самого дома, чуть ли не из фундамента, пробилось в потаенном месте нечто, смердевшее не растением вовсе, а тухлой отрыжкой отпетого какого-то мясоеда. Все же комнату свою Джей отстоял, там стоял аромат крепкого чая и горьковатой золы от камина, его он раз в неделю, несмотря на жару, разжигал и поддерживал огонь своими рукописями, которые оставлять не желал. Жег так, на всякий случай.

С группой на пленэре дело было так.

Выходные выпадали не часто. Хозяин просил работать по субботам, иногда и по воскресениям, и домой Джей выбирался, лишь если жена звала приехать по поводу приглашений на торжества. В один из таких вечеров, когда столы разорены, щегольски натянутая к параду одежда обминается на теле, да и сами тела обмякают на своих остовах, грим растворяется, предательски проступает сквозь него подлинная фактура кожи, с ним заговорила женщина с застывшей на лице горчинкой. Рассказывала о сыне, убитом год назад при доставке пиццы, это была засада на доставщика, от него потребовали денег, а парень не мог унизиться до исполнения приказа, и его застрелили, красавца, великана, каратиста... Женщина не жаловалась, не сетовала, но Джей не обманывался в том, почему она исповедуется именно ему, и поглядывал на жену. Но та щебетала с какими-то незнакомыми ему людьми и не обращала на него внимания. А женщина, перебив себя, перешла к рабочей истории. Работает она в приюте для преста-релых, и рассказ ее о старухе, брошенной и забытой там детьми и внуками.

Поначалу старуха сопротивляется, злобится, даже дерется.

Приют для престарелых монастырь, оттуда на кладбище. Никто не забирает родителей хоть умереть в окружении семьи.

С самого начала старуху оставляет речь. Потом чувство собственности. Возвращается забитая жизнью природная доброта. Старухе все равно, от кого исходит тепло, она благодарно берет его у всех, кто дарит. И дарит всем, кто берет. Обцеловывает руки за любую услугу.

Вечерами и в выходные ее навещает сын. Чувство собствен-ности просыпается снова, она гуляет с сыном по коридорам, едва переставляя отекшие ноги, гордо кивает на него санитаркам, прижимается к нему, как ребенок, целует рукав его пиджака. Если усталый после работы сын переводит дыхание, глаза ее испуганно округляются: что?? Это бывало, когда собственный ее пульс едва прощупывался. Спросить-то она не может. Иногда пытается, но после минуты таких попыток на лице ее мука и отвращение.

Она ушла в одиночестве, никому не нужная, никого не было подле в час смерти. Сын на выходные укатил отдохнуть. Она испустила последний вздох в полдень. Приютский врач по чистой случайности зашел как раз в тот миг

Женщина в узком платье рассказывала с надрывом, а к концу расплакалась. Явственнее стала горчинка на ее лице. Такая красавица, но после гибели сына перестала, видно, следить за собой, располнела, платье стало узко, а ей безразлично, чужое горе приблизилось и душит, она рассказывает и плачет о чужом, но и о своем, бередит свои раны Если и чужие заодно что ж Напишите, повторяла она, так, как лишь вы умеете, без морали, просто так, не знаю как, только напишите, пожалуйста!

Джей едва вырвался от нее и разыскал жену. На его знак она отмахнулась: "Куда спешить?" Он ушел, быстро простившись, ехал по городу, превышая скорость, потом гнал машину по пустому шоссе в свою конуру. Если уж не оставаться дома, то хоть выспаться. И пораньше некуда деться! быть на работе. Приехал, но спать не мог, сел к тумбе, заменявшей стол, пил бурбон, кусал пальцы, мычал над пустым листом.

Знала ли женщина, что всколыхнула?

Как это было с мамой? Уснула, тихо выскользнула вон? Или очнулась, ждала сына, понимая, что умирает? С миром или в тоске? В надежде или в отчаянии? О чем думала? В существовании, которым стала жизнь, не стало места словам. Что могла она думать без слов, давно уже не нужных ей в жизни? Что видела она, что ей грезилось, звала ли? К черту читателя, читателей, критиков! Себе как объяснить? себе самому? Ведь нет для этого слов. Их вообще нет, понятий, какими можно оперировать, чтобы уяснить как утекает жизнь? Не нашли мы этих понятий, не ввели таких слов... Бедная женщина! Не избыть горе хоть заразить других. Почему тебя? Глупая Знала бы, что нечему завидовать Бедная, бедная Сын такая неизбывная боль, для нее нет слов. Смерть, какие там слова Это такой фазовый переход, такой провал, такое Что? Ну, ты, образованный, как это бывает? Отход ко сну, незаметный, словно будничный? Или чудовищный обратный удар тока при выключении рубильника? Или таинственная, у каждого своя, от диагноза зависящая, а, может, от всей жизни, остановка движения ионов слабого электролита? Что есть мы? Батарейки! Разрядилась все. А потом? Преображение? Пресловутое перевоплощение в душу? Взрыв мозга? Или жутко-болезненное и все еще ощутимое окаменение плоти? А слова? Слова для передачи этого есть? Какие? Аканализация? Болванизация? Восторгизация? Что???

Он изорвал пустой лист, пнул взятую из дому для симуляции уюта напольную вазу с искусственными цветами, она ударилась об угол камина и звонко раскололась на части, словно призывая последовать ее примеру. Встал, ходил взад-вперед, жег не назначенные, в общем, для сожжения рукописи, распираемый одним желанием: избыть жизнь, изгнать ее вон страстным усилием воли, без самоубийства, без яда и лезвия, но, если не исторгается, то с ядом, с кровью, как угодно, лишь бы скорей!

Обессиленный лег, ворочался, к утру забылся и даже видел легкие, просторные сны.

На другой день возвращался на закате, подзабыв вчерашнее, окрыленный удачным рабочим днем, гордый легкостью, с какой он, гуманитарий, схватывал и излагал на родном языке изобретателей-энтузиастов непростые вещи, им не дававшиеся. Думал о них, о Тедди. Тедди был мормон и склонял Джея, нерелигиозного иудея, к мормонству. Ты уже сделал шаг к Христу, иронически говорил он, что тебе стоит сделать еще шажок? Джей, игнорируя бестактность довода, отвечал, что "еще шажок" может стоить ему спасения души. Спасением души ты рискуешь, не делая этого шага, уверенно отвечал Тедди, и на другого я не стал бы тратить слов, но ты такой человек, я просто не могу видеть, что ты сидишь в доме, на котором крыша горит. Джей подумал, что крыша горит над всеми, но теперь, на шоссе, думал, что формальным ответом было бы "Не зря ли ты волнуешься? Быть может, это на твоем доме крыша горит". Он отшутился, что, вот, дескать, ребята сформулировали заповедь новой религии: "Двух вещей не делай дважды: не женись и не меняй веры". Двигаясь в вязком трафике, он снова припомнил разговор и эти Десять заповедей, не совсем, впрочем, абсурдные уже потому, что все были запрещающие:

1. Не упрекай и да не упрекаем будешь.

2. Ничего не записывай. Любая мысль, даже абсурдная, будучи записана, да ещё в лапидарной форме, приобретает видимость истины. Это опасно!

3. Не употребляй глаголы в негативной форме, за исключением возвратных.

Лишь последняя была позитивной, и то наполовину:

10. Пей, но не напивайся!

Солнце висело в синем тумане на западе большим тусклым шаром, уже почти касаясь холмов. На виадуке, как всегда, шла борьба без правил. Машины толпились у светофора, вдруг выскакивали и вклинивались в поток с бензозаправки и торгового центра. На середине виадука Джей глянул вниз, на мельтешение скоростного шоссе, и, возвращаясь к насущной дорожной ситуации, скользнул глазами по косогору.

И увидел группу на пленэре. За изгородью, чуть выше шос-се, лежал громадный черно-белый бык. Он лежал в позе преста-релого и вполне уверенного в результатах прожитой жизни вель-можи, что-то лениво жевал и надменно глядел на дорогу и суетившиеся на ней машины. А за Быком, почти касаясь его копытами, стоял дряхлый белый Пегас, и поза его была позой неуверенного в итоге прожитой жизни труженика, черпающего уверенность в избытке таковой у вельможи. Голова Коня была устремлена в ту же сторону, ракурс голов обоих животных совпадал до угловых секунд, оба, несомненно, созерцали ту же картинку, и это была гармония, какая лишь в бессловесности возможна. У Джея перехватило дыха-ние. Ему нервно сигналили сзади, он тронул машину, но огляды-вался, пока строения торгового центра напрочь не скрыли косогор с фермой.

Вечером в своей конуре он сидел за тумбой с лаптопом и думал, что высказать душевную муку ну, не высказать-высказать, а так, пытаться, можно при одном условии: мазать словами, не слишком даже их выбирая и совсем уж не экономя, именно мазать, тогда в сумбуре вырывающихся и не обязательно связанных с темой воплей-слов, как в рисунке ребенка, может возникнуть контур несчастья, называемого судьбой.

Утром, по дороге на работу, приближаясь к косогору с фермой, он щурился против солнца в надежде увидеть группу на пленэре. Ее не было.

День пролетел в ожидании вечера. Но и вечером, возвра-щаясь по той же издерганной Сотой дороге, он группы на пленэре не увидел. Косогор пустовал. Жлобские амбары супились серостью, не смягчаемой даже солнцем, да торчала за ними силосная башня, обезглавленная по случаю силосования. От перекрестка он отъезжал с тоскливым чувством. О Быке и Коне думалось как о задушевных друзьях: сидеть бы да молчать вместе

 

* * *

Был иной маршрут к месту работы, без светофоров, длиннее, но быстрее. Но Джей упорно ездил дерганым перекрестком и вертел головой, от чего лишь усиливался синдром рюмашки. Иногда паслись на косогоре понурые, нелюбопытные лошади, но Быка и Коня он больше не видел. А этим вечером, подъезжая к дерганому перекрестку, о них и не думал.

Этот день вообще не задался. С утра, просматривая чертежи, представленные к описанию, Джей нашел ляпсус в технических условиях и не удержался, сказал-таки об этом пропустившему это инженеру, одному из своих парней.

А после обеда приключилась стычка с Tедди.

Джей предложил: после обеда, во избежание дальнейшей путаницы, собрать конструкторов и пройтись по всем примечаниям на чертежах. Тедди сказал, что ему срочно надо к педиатру с новорожденным сыном по поводу хронических запоров малыша, врач уже смотрел его и даже заикнулся о вероятной операции. Джей заметил, что дело это у младенцев обычное, в России дети растут под шорох клизм и неплохо вырастают, а американцы со своей сверхразвитой хирургией то и дело оперируют. Осуждением операций он не ограничился, кольнул еще и пересадкой органов: мол, некоторые обладатели красивых голов даже не подозревают о смысле своего рождения. Тедди усмехнулся: уда большая опасность подстерегает обладателей умных голов, притом, вовсе не для пересадки" "Это что, намек? Выхлоп раздражения по поводу бесплодных усилий обратить меня в твою веру? " вспыхнул Джей. "Но ты и пугаешь типично по-русски, нелогично извинился Тэдди, у меня даже возникло желание стереотипизировать тебя в качестве русского". Ах, вот как? (Джей уже не сдерживался). Тогда пусть типизирует его в качестве не просто русского, а совет-ского, это специфическая и совсем уж неповторимая националь-ность. Кстати, Тед падает ниже нуля, не пристала ему, миссионеру, болезнь века, стереотипизация, эта школа ненависти, помогающая отделять людей сперва по расовому признаку, потом по националь-ному, по вере, по размеру дохода, по любимой футбольной команде, хватит, Джей устал от века, эры, от всего этого лицемерия, от типизации, только пусть Тэд не говорит ему, что держал его за хорошего человека, а теперь...

И теперь держу, кротко сказал Тедди, глядя на Джея своими удивительными глазами, но Джей уже не мог остановиться: не думает ли Тэд, что явившегося Иисуса мы узнали бы и обрадовались ему?

Уж не себя ли ты имеешь в виду? вспыхнул Тедди.

Почему бы нет, данные подходят, поворачиваясь уходить к своему столу, пальнул напоследок Джей.

Тэдди вышел, не простившись, а Джей до шести ждал его возвращения и уехал, не дождавшись, с тяжелым сердцем

Красный свет на светофоре сменился зеленым. Это означало, что движение замрет и начнется снова, когда зеленый будет на исходе или даже опять сменится красным.

Джей ездил на двухдверном "Шеви", который купил по дешевке ввиду отсутствия в машине кондиционера, желтой глухой окраски и сумасшедшей распродажи. Он называл свой "Шеви" не иначе как кабриолет и относился к нему с иронической приязнью. Сказав "Стоп!", он осадил послушный кабриолет у самого бампера резко затормозившей впереди машины и скосил глаза к ферме. Кто-то там был, но разглядеть он не успел, сзади яростно сигналили, это явно относилось к нему, в зеркале заднего вида он увидел грузовой "Форд" и взбешенного аборигена за рулем. Джей газанул и тут, опережая его, вырвался с бензозаправки белый трак, у самого лица вспыхнул его стоп-сигнал, и Джей, даже ожидая, все же не поверил, что белый трак продолжает приближаться со скрежетом, какого в жизни не доводилось слышать. Зашевелилась, словно улыбаясь ему, приборная панель кабриолета. Она вкрадчиво выгибалась вдоль длинных волокон и коробилась на коротких, несущих. Потом в ней появились тонкие линии, зазмеились лучиками в разные стороны, и пошли-побежали, краска на них пожухла, стала менять цвет, вдруг распалась на мелкие ячейки и вся разом осыпалась, панель плюнула круглым плексигласовым окошком манометра, и тут он понял, что делать ему уже нечего, все сделалось само, все понеслось галопом. Затрескались и застреляли осколками приборы, катастрофически-быстро надвинулось лобовое стекло, что-то стиснуло левую руку, в зеркальце Джей увидел собственные удивленные глаза, а прямо перед собой, на округлом зеленом косогоре, Быка и Коня. Бык тоже стоял, впереди коня и пониже, и рокочуще басил: "Мистер! Мистер! Мистер!"

 

***

Черно-серая тьма оживает. Она выстраивается в узор поли-рованного малахита. Узор возникает четкий, а потом наплывает, увеличиваясь и теряя по мере приближения резкость рисунка. Черный узор на темном фоне. Наползает и расплывается, уходит в глубину глаз, за голову, за спину. Потом видение: двое над шаром. Очертаний не видно, один голос сиплый, другой звучный, слова непонятны, но ясен смысл: каждый предлагает другому. И какие-то провалы, словно самолет в болтанке. Толчки сердца, замирания. Непонятно где, что вокруг, ничего не понятно. И не любопытно. Лежит? Скорее, плывет. Иногда в стоячем положении. Мир распа-дается, потом собирается в чудовищный ком, в центре он сам. Когда ком распадается, он дышит и слышит. Потом вся материя мира снова сползается к нему, словно силой его тяготения, медленно, быстрее, быстро, стремительно, и тогда он видит несущиеся на него цветные вселенские шары, бешено вертящиеся и меняющие цвет по мере приближения, пока не сливаются в вязкую массу, она липнет, сжимается, и тогда уж ни звука, ни изображения в удушливом месиве. Циклы повторяются в том же неумолимом ритме, и он в тоске предчувствует схлопывания, а потом, во тьме, ждет предсто-ящих расширений. Кто-то рвался к нему в этой каше, кто-то звал по имени, кто-то вертел, и щупал, и мял его тело, но больно не было даже тогда, когда он слышал хруст разрезаемых мышц, кто-то оглушительно орал "Мистер!", и на этот зов надо было отозваться он не мог.

И вдруг все прекратилось, и он выпал в сухой белый туман.

Шар Земли со стороны, голубой и прекрасный, как влажный пейзаж. Астероиды влетают в поле тяготения, как машины на перекресток, едва разминувшись с планетой. Мелкие удары, много. Конечно, были и катастрофические. Вот еще один едва не вмазал, ушел, никем на беззаботной Земле не замеченный. Случайно ли? Какие-то существа на неземных аппаратах, сами зелененькие, с присосками вместо пальцев... Способны они подправить траекторию астероида? Как выглядят ангелы? А что расскажет о планете фильм, снятый с частотой кадр в миллион лет? Голубой шар ледяной черный клубящийся темно-багровый солнце? Рядом он же, покрытый синей водой в обильные эпохи, скрипуче-терракотовый в сухие? А если над Землею взметывается облако душ в самые голубые времена! это что?

Мимолетность разумной жизни на планете... несмотря на множество колен... мимолетность... разумной... Кто сказал? Какой угодно была она, только не разумной. Настоящее было вначале. Потом расточали наследие. А когда нечего расточать?

Внезапно планета возникает перед ним в диаметральном сечении: взрыв в котле, жуткая картина!

 

Вначале было Слово. Было у Бога. Богом было Слово. Из чего лепил Он неизвестно. Спорам о сырье не суждено завершиться выводом. Затем: была Первая, как они думали, попытка. И была она углеродорганическая. И многократна была. Страшненькие ангелы в скафандрах до поры подправляли орбиты астероидов, потом устали, махнули рукой...

 

А жизнь-то, оказывается, вся свершилась в детстве. Вся! Папа и мама... Тетки, кузены и кузины... Дядья и бабушка во главе стола, маленькая и добрая... Весенняя гроза, зеленая с синим, трескучий, внезапный, оглушительный гром и удушливый запах сирени, жуть и счастье

Замирание сердца зам иран ие ссерд...

Такой папа... Сестра с ее ослепительным благородством, никогда в жизни больше не встречал такого... А мама!..

Был НЭП, и мама покупала специальный шампунь, чтобы ее дети были лучше всех. Шампунь выглядел, словно старый коньяк с растворенным в нем золотом. Золотых крупинок было много, и они составляли переливчатую массу. Пахло это горько и чисто. Мама добывала парфюмерное чудо в гомеопатических дозах и держала для детей. Она вообще была экономна, даже в выражении любви. Это напрасно, это было напрасно, да ведь никогда не знаешь, как сим продуктом распорядятся... И шампунем она распоряжалась так: сперва мыла детям голову мылом, а потом уж проливала, как благословение на чистую голову, несколько капель этой купоросной для всего заразного жидкости, и тогда он, маленький, забирался на колени к сестре, зарывался в ее волосы и вдыхал этот запах. Но еще милее был запах ее волос перед мойкой, этот теплый запах семьи. Потом не стало НЭПа и не стало шампуня, а мама все равно его добывала, чтобы... зами ее дети рани были лучше... еее!.. О-о-охххх... всех...

Потом мама уже не работала, не могла ничего добывать, а он позабыл этот запах режущей чистоты и никогда бы не вспомнил о нем, если бы не Америка, где он вскоре после приезда негаданно нашел этот шампунь, но так и не удосужился рассказать об этом маме и выразить ей восхищение и признательность. Просто забыл, и они пропали зря, она так о них и не узнала, а ведь они были и признательность, и восхищение!

... предметы жизни и их болезненное шевеление в памяти...

Течение времени, быстрое и медленное, и вовсе замираю-щее, как случилось, когда со своего четвертого этажа он увидел возчика, поднимавшего упавшую лошадь. Возчик бил ее оглоблей, а она под ударами, гулко отдававшимися в ее вздутом животе и сотрясавшими стекла всего их огромного шестиэтажного дома, звонко скользя копытами по булыжнику, судорожно, лихорадочно приподнималась, снова падала а время замерло и в ужасе глядело на это Или, споткнувшись на чьей-то смерти, стоит, не двигает-ся А то прыжком переносит через кусок жизни так, что не удер-живаешь из него ничего Детские болезни, лихорадки, задыхания, страхи, кошмары... и возвращение в мир. Папины тихие рассказы старина, семейное древо И всегда мама, чуткие зеленые глаза с двумя крохотными карими крапинками в правом, словно от пристального вглядывания в карие папины А потом мамины глаза, когда, попав в очередной раз в больницу, она задыхалась и говорила: "Ну! Ну!"

Зачем в такой муке прожита жизнь?

 

Между тем в дальних галактиках клубится Бог, делает радостно? безрадостно? свою повседневную, исполинскую, гряз-ную работу главнокомандующего, и ему недосуг знать, что какую-то планетку мимоходом расплавили и какого-то саботажника Иисуса между делом расстреляли. Он лично таких приказов не отдает, это будни.

Новую попытку Бог предпринял на кремниево-органической основе как в связи с изменившимися условиями среды темпера-тура, давление, газовый состав, так и в связи с разочарованием результатами предыдущих экспериментов.

Однако и в новой попытке, из прежних соображений соб-ственного культа, Он не обошелся без гуманоидов, но скомпоновал их в минимальных габаритах в видах не столь быстрого уничто-жения ими окружающей среды. Прогресс техники и нанотех-нологии позволили втиснуть родовой и видовой опыт нового гуманоида в каждую особь во избежание повторения одних и тех же кровавых социальных экспериментов...

 

Бык и Конь печально интересуются, как мог он перестать общаться с мамой? Как это? Ведь их привязанность была сродни помешательству. Праздником было каждое возвращение мамы после дня добычи. А добыча велась всеми способами, включая неконституционные, их не избежать, если конституция провоз-глашает торговлю государственной монополией. Из того, что зарабатываешь трудами праведными, не урвать на деликатесы для маленьких любимчиков. Деликатесы были привилегией "слуг народа", каковые высокие должности, стыдливо прикрытые этим термином, маме с папой были заказаны. Мама неизменно возвращалась с деликатесами, хотя лишь ее сообщники знали, какому риску подвергала она себя во времена, когда за пять колосков давали десять лет, что означало гибель и добытчицы, и всего выводка. Но мама-волчица была осторожна, и с работы-охоты возвращалась не с пустыми руками. Тут начинался ритуал любви. Волчонок прижимался к волчице и впитывал ее запах, пахла она свежим трикотажем, среди тюков новых товаров проходила ее волчья жизнь. Он целовал ее лицо, шею, руки, каждый пальчик отдельно, не отлипал от нее, час после возвращения он не подпускал к маме никого, она млела от этой любви, купалась в ней после опасной дневной охоты и успокаивала других членов стаи: не ревновать, это самый маленький! Так-то с этим в людских норах А как в хлевах и стойлах? так же? и любимчики?.. принцы-жеребята (бычки) у мамы-лошади (коровы)?.. Неужели?

Да, мамам-лошадям (коровам) тоже нужна привязанность детенышей, но она обоюдно и бесследно исчезает в период полового созревания, и в этом никто не видит ничего худого, кивает Бык, но у вас не так, у вас вопреки законам природы, зато по законам общества все выдается однажды и на всю жизнь. Так как же?..

Все получилось помимо моей воли, уныло отвечает Джей, я не умел ей противиться, но бесхарактерность не оправдание, моя вина, возможно, даже в том, как сложились отношения между ними двумя, я связующее звено, я обязан был вмешаться, я не смог, я слабый человек, все произошло помимо меня. Мама отправила папу в приют и потом сама оказалась в приюте

 

... Он как раз работал в Нью-Йорке, временно, как обычно. Извещенный кузеном, примчался в больницу, переговорил с врачом по телефону. Тот отвечал уклончиво. Мама кашляла, задыхалась, а он все пытался ее кормить, и она пыталась есть, чтобы ему угодить, но не выдержала и оттолкнула его руку с ложкой. Он еще посидел. Ничто не менялось. Мама тяжко дышала и из-под прикрытых век изредка перекатывала глаза в его сторону, он мог видеть лишь движение глазных яблок под тонкими веками, не взгляд. Как странно, он лежит сейчас так же, где?.. И, глядя сквозь опущенные веки, видит изнутри лишь свои размытые ресницы, как мама... Она, конечно, чувствовала его присутствие. Беспокоило это ее или успокаивало? Мешало умереть или облегчало муки?

На улице начинало темнеть. Джей пересел со стула в кресло. Спину ломило, желудок болел. Он маялся, потом сказал: "Я пере-кушу и вернусь". Он надеялся, что у мамы нет ощущения времени, он вернется, а она не поймет, как долго он отсутствовал.

Верно ли, что она не ощущала течения времени? Отец ощу-щал. Невозможно представить усилие, каким он удерживал жизнь. После обещания привести мать ждал ее, чтобы умереть в ее присутствии. И дождался, умер при ней, улетел из ненавистного приюта, вырвался в сентябрьскую синь, в лучезарный закат. Лицо его так было покойно, а глаза излучали такое сияние, что Джей не мог поверить в смерть, не смел нарушить эту священную задумчи-вость и долго не позволял санитаркам уложить тело.

Где все это? Как рассказать? Кому? Зачем? Некому и незачем. И вообще передать жизнь словами?

Парень, которого он наглядно знал еще по пребыванию в Италии, никогда не здоровался, лишь мрачно кивал, встречаясь с ним в доме престарелых. Он поселил там своих родителей, Джей однажды беседовал с ними, тогда они были нормальные люди. Старуха (кстати, тезка матери) ходила еще самостоятельно, старик уже не ходил, сидел в каталке. Они не упрекали сына, как можно, эмиграция такое напряжение, сыну так достается, он не в состоянии возиться с ними, а они уже не могут сами, вот и попросились сюда, здесь уход, здесь кормят, это, конечно, не домашнее, но что делать, когда сил нет Самое скверное, что нет языка, с американцами общаться не могут, а друг с другом уже не получается Да, видно было, что не получается. Старик с отвращением отмахивался от нее, когда она, словно умирающая муха, кружась на месте, плаксиво жужжала ему в ухо ту боль, которая терзала ее так невыносимо, что передергивало любого, кто бросал на нее хоть мимолетный взгляд. Он молчал, он в таком же отчаянии шел к концу молча и вскоре умер, а она все жила, все жила и жила, и стонала все чаще и чаще, пока стон не перешел в непрерывный тоскливый скулеж, он напол-нял пространство приюта, бился о стекла, словно тон камертона для настройки океана страдания, и Джей, навещавший мать три-четыре раза в неделю, иногда видел сына этой несчастной.

Однажды Джей застал маму спящей и вышел покурить. Парень у входа молча кивнул. Видно, только зажег сигарету и выса-сывал ее короткими жадными затяжками. Оба его родителя еще были живы.

Кто же так курит, сказал Джей, чтобы что-то сказать, прервать молчание.

Ничего особенного, сказал парень, сорок секунд на сигарету, двенадцать раз в день, четыреста восемьдесят секунд, восемь минут, остальное время сижу, черчу, начальству не к чему придраться. А твоя тут по своей воле?

Да кто ж тут по своей воле, сказал Джей.

Мои, отрубил парень. Джей промолчал, и тут парня про-рвало. От окурка прикурил вторую сигарету. Ничего выдающегося не поведал, никакого злодейства. Тяжкое приживление на этой прекрасной земле, старческий эгоизм мамаши, озлобление невестки, они и до Америки не ладили, а тут несовместимость такая, что друг друга видеть не могли, и он меж двух огней: мать пожалеешь у жены своего не допросишься, с женой в согласии мать с отцом в накладе А работа? А поиски ее? А езда, в лучшем случае часа полтора в одну сторону? А язык, фак-его-фак? А дети, фак-фак-фак, тянут каждый в свою сторону Дочь связалась с каким-то шмоком, присохла к наркотикам, сейчас, слава Богу, лечится, сын чуть в тюрягу не угодил за комбинации с кредитными карточками, сейчас на пробейшн, жена в депрессии

О себе не говорил, а на лице читалось одно: избыть жизнь! избыть ее всю разом, любой ценой и побыстрее!

Вторую сигарету парень высосал за те же сорок секунд

Комната горемыки была рядом с комнатой матери, тоскли-вый скулеж ее не прерывался, кажется, даже во сне, и тогда лишь Джей оценил силу материнского характера, когда спросил: "Мам, тебе не мешают ее вопли?" Мама лишь искривила рот в мимолет-ной презрительной гримасе. А потом несчастная исчезла, и в приюте настала тишина, Джей вспомнил того парня и подумал: не наделал бы непоправимого, на это все мы горазды...

Кому расскажешь? Все знают. У всех то же. Всем на все плевать. И мне, из последних сил, ожесточенно сказал он себе сквозь зам ира ни я серд ца не хочу, не желаю об этом помнить, все прошло, хочу уйти!

Но Бык и Конь, они здесь, они молчаливы и исчерпывающе ясны. Они желали бы получить ответы на свои вопросы...

Вопросы полосуют поле зрения огненными письменами

Вот, они тоже млекопитающие, но аспекты человеческих отношений им не ясны, в семейную жизнь их впускают, даже охотно, но лишь в качестве мясных блюд. Им, например, и в голову не пришло бы вмешиваться в отношения между родителями. И не только по причине бессловесности. Выразить свои чувства у животных не меньше возможностей, чем у людей. Даже больше. Притом, и чувства эти настоящие.

Да, уныло соглашается Джей, папа был молчалив, зато мама!.. И не было уже сестры, чтобы помочь мне Значит, и Вы находите, что молчание счастье животных? Забавно, забавно У Коня было много кобылиц. А у Быка так просто сотни детей! Но ни у того, ни у другого не было с ними недоразумений. То ли дело Человек!

 

 

... История первых попыток, несмотря на разногласия в первоисточниках, сама по себе непостижимым образом выстро-илась внутренне непротиворечиво. Эта драматическая история стала всеобщим источником познания Пост-Органической Цивили-зации. Запись прокручивалась в любом масштабе времени, пробегая Предыдущие Попытки в несколько секунд, недель, даже столетий всю ли планету, малейшее ли движение любого объекта, будь то Муха, мимоходом убитая мухобойкой, или Человек, замученный с хладнокровным сладострастием. Искусство стало бессильно и сделалось бесполезно. Запись бесстрастно фиксировала то, чего не могло бы создать воображение, и леденила титановый гемоглобин в кремниево-органических жилах нового гуманоида.

Но Он больше не надеялся, что достигнутое прочно

 

А также не без некоторого ехидства! Бык и Конь жела-ли бы знать, чем именно так гордится Человек, что нарек себя Царем Природы? Если теми изощренными пытками, кои проделы-вает над другими человеками... Быков и коней таких процедур он не удостаивает, полагает, что животные не понимают зловещих приго-товлений, выразительность мимики животных ему недостаточна А людей достаточна? Своих собратьев выразительность доста-точна? Да ну?? Словом, если гордиться ловкостью проворных пальчиков, то да, здесь Человек воистину царь во всеоружии этих вот ловких пальчиков и созданных ими инструментов для пытания, удавления, разможжения и усекновения членов

...В больничном кафе Джей съел гамбургер и выпил кофе. Вышел на паркинг, у своей машины выкурил сигарету и вернулся все же в палату.

Мама то ли спала, то ли, как он теперь, погрузилась в рас-сеянное подведение итогов. Рот был раскрыт, дышала она трудно, похрапывала, но трудное дыхание ее не было дыханием Чейн-Стокса, это он знал наверное, помнил смерть тестя, а тот, кто одна-жды слышал это дыхание, тот его не забудет. Ситуация не очень отличалась от многих, из каких мама выкарабкивалась прежде. Он смотрел на ее руки, лежавшие поверх простыни. Кожа тыльной стороны ладоней была чешуистой, старой, но внутренние сгибы предплечий были белы и молоды. Он смочил матери губы, но недостаточно осторожно, она закашлялась, раздраженно скривилась и, еще с закрытыми глазами, оттолкнула его руку, приняв, наверное, за руку сиделки, потом открыла глаза, увидела его и с укором спросила: "Зачем?.. зачем?.." "У тебя сухо во рту", забормотал он, а внутри все сжалось от чувства вины за неловкость этой заботы, но мама, уже со спокойным лицом, качала головой, качала головой, качала и отворачивала ее спать, спать, провалиться в дремоту ухода

Джей встал. Голодные боли в желудке сменились теперь привычным томительным нытьем. Ломило затылок. Он постоял у двери, потом у поста дежурной сестры. Почему он не бомж? Им так легко друг с другом! Вдруг решился и вышел из больницы. Сабвеем поехал в Манхеттен и там, недалеко от Центрального парка, целеустремленно стал выбирать проститутку. Никогда в жизни не было у него такого раздирающего желания высказаться перед кем-то посторонним, от кого исповедь не перекочевала бы, как обычно, обратно в его жизнь и не осложнила ее, и без того сложную. Но этого и впрямь было не рассказать ни другу, ни любовнице, ни, конечно, жене, и он ходил между женщинами, приглядывался, игнорируя красоту, возраст, предпочитая не очень молодых, приню-хивался, обходя надушенных, шатался между ними, разговаривал, наклонялся, словно недослышав. Остановился на заурядной блон-динке без особых примет, разве что зад очень уж был широк в сравнении с талией, да ногти длинных, тонких пальцев были, как у негритянки, выкрашены каждый в разный цвет. У нее были добрые наивные глаза. Еще у нее хороша была нижняя челюсть и линия скул и подбородка. В гостинице, в номере, Джей завел свою блондинку в ванну и долго, заботливо мыл ее всю с головы до ног, как куклу, уделяя, конечно, нежное внимание эрогенным зонам. Умывшись сам, вышел в комнату, где блондинка уже возлежала на постели, разомлевшая от горячей воды и такой неожиданной в ее жизни заботы и такой щедрой оплаты, это Джей сделал авансом. Она лежала голая, в радостном ожидании ласк, он ведь разговаривал все время, пока купал ее, расспрашивал о родителях, о детях (одна дочь, замужем, не проститутка, но не больно счастлива в браке) и очень к себе расположил. Но Джей поднял ее, велел одеться и погнал в парк, на пробежку. Сперва задал непринужденный темп под беседу, но потом взвинтил что надо, с таким-то задом она с непривычки быстро сдохла, в семь потов вспотела, и тут он взял такси, чтоб она не простыла и чтоб не остыла, и так она была этим тронута, ну просто очень, и отдалась ему беззаветно. После пробежки он был уверен, что она вспотела честно, и наслаждался, как павиан. А потом стал рассказывать то, что никогда не вздумал бы писать, что сочли бы пустым слюнтяйством. И вдруг, прервав на полуслове, блондинка, прижимаясь, всхлипывая, стала выговари-ваться сама короткое детство, развод родителей, свое замужество, свой развод Он заторопился, поцеловал ее куда-то в уголок губ и помчался в больницу. Покачивался в пустом сабвее, в стекле кривилось его же отражение: "Что, выплеснулся? Прямо хоть к священнику иди"

Мать была еще теплой.

Из опыта родителей он не сумел сделать никакого вывода. А из своего?

Зачем прожита жизнь???

 

А также Бык и Конь изумлены ликованием людей по пово-ду того, что люди не родились животными. Бесплодные, не украшающие ни собственную, ни другие жизни, угрызения совести суть все, что отличает человека. Кстати, большинство людей послушнее любого скота. И проявляют себя первоклассными скота-ми в обращении друг с другом. Откуда взялось выражение скот-ское отношение? Скотское отношение хорошее. Человек разве не трудится тяжелее любой лошади? Меньше ли людей гибнет от рук людей, чем быков от рук людей же, особенно в странах с преиму-щественно вегетарианским населением? Животным не доводилось узнавать о таких свалках коровьего или овечьего мяса, какие чело-веки устраивали, устраивают и устраивать будут из человечьего. Притом, даже не в видах эпизоотии или поддержания рыночной стоимости продукта. За сомнительное счастье провести старость вдали от всего привычного платить такую цену Животные вне общества, не на свободе? Но Бык и Конь счастливы незнанием этих понятий. Их дом везде. Их мир уютен. Нет языка нет и конф-ликтов. И не надо ждать по окончании рабочего дня сотрудника, которому нагрубил. Да, безрадостно соглашается Джей, вы правы, главным орудием человека в конце концов оказываются даже не несравненные пальчики, а восхитительно гибкий язык. (Мимоходом и равнодушно он удивился тому, как легко приходят нужные слова) Вы, господа Бык и Конь, не жили ни ради кого и никому не говорили, что живете ради А люди? Я сам?

 

"Да я ведь и не живу!" Он открыл глаза и увидел клокочущее варево Вселенной, в него на переплавку низвергались старые Миры. Варево весело выстреливало огненными языками Новых, и осколки разлетались на недоступное фантазии удаление, переходя от прямо-линейного вначале движения к все более криволинейному, ибо сила тяжести незаметно возвращает стремящееся прочь и миры, и души на круги своя, прямые орбиты переходят в эллиптические спирали, все более крутые, пока траектории, наконец, пересекутся и тела сольются в том космическом экстазе, который неизбежно рождает сверх-Новую с ее веселыми огненными языками, ничего необыч-ного, две старые массы слагают новую, критическую... Что в свою очередь рождает осколки-астероиды, они не Астры, они Роиды, сшибатели Астр, и только зелененькие Ангелы могуществом своим до поры спасают редкие и лишь достойные спасения! циви-лизации от низвержения в переплавку пе ре бо и! иии...

ТороРекс! рявкнуло откуда-то. Джей широко открыл глаза и отчетливо понял предстоящее. Люди сновали вокруг, много, и заняты были лишь им, и рядом оказался Tедди, как это славно, потому что именно Tедди хотел он видеть в этот час, Tедди, пря-мого и ясного, с его грустным и твердым надо же, такое соче-тание! карим взглядом и сильными руками, и он залопотал плохо повинующимся языком, уже булькая, но все еще внятно: "Teddy, it is so кind of you to visit me here, thanк you so much!" "Whom are you talкing to?" спросил Tедди, и он увидел, что это не Tедди, а врач с маской, спущенной со рта на шею, значит, все позади, значит, дело сделано, и он мигом собрался, как привык собираться во всей своей неправедной и многотрудной жизни, и сказал так, словно даже те-перь, в отплытии, в последний, возможно, миг, английский оставал-ся его родным языком, сказал, не понимая, что булькает уже непоправимо, стараясь даже и теперь сгладить свой неизбывный акцент: "Sorry, doctor, never mind, I am worкing with a lovely man and I thought it was him", и врач поморщился от неуместной старатель-ности, но Джей этого уже не видел, его втянуло в стерильный мир Вселенной, и провалы, как по заказу, возобновились с новой силой, теперь это была неприятная чехарда, дрожь, головокружения и наплывы, тошнило, как никогда в жизни, горло сжимал страх, Джей подавлял его ради картины, которая должна была, не могла не открыться не ему, раскаявшемуся грешнику, а ему, всю жизнь несшему неразделенное страдание, и увидел Быка.

Бык один был на месте, на которое Джей оглядывался давеча, Коня не было с ним, Конь парил выше, мерно перебирая светлыми копытами, а Бык лежал в той же уверенной позе, словно памятник себе, с его покойно сложенных губ свисала травинка и срывалось звенящей цепочкой единственное слово, произносимое двумя голосами, папиным и маминым, "Сыночек, сыночек, сыночек, сыночек, сыночек, сыночек, сыночек, сыночек"

Тут Вселенная открылась в бархатно-черном многомерном пространстве, вернее, он отшатнулся от Вселенной, но услышал гулкий голос Ее и велел себе: "Иди!" И стал страшно опрокиды-ваться куда-то назад и влево. В последний раз сжалось сердце, под-питав мозг, он падал, еще сопротивляясь падению, "Иди!", шепнул дряхлый Пегас и лизнул его, и Джей почти спокойно понял, что зашел непоправимо далеко, возврата нет и шагнул. Краски мигом спали с предметов, источники света растворились в едином сиянии, ноздри и гортань ожгло озоном, слой которого он, возможно, в этот миг пересекал, и тут отделилась от него злоба дня, язык со множе-ством его ненужных слов, память, все отошло и нити любви, и накопленная за жизнь неприязнь всё, тяготившее и неотличимое теперь от дурных поступков, все это отпало, как балласт, рухнуло куда-то, и падение назад и влево по плавной, но сильной кривой перешло в полет в поле напряжения, где время рождалось у него на глазах, где было тихо-тихо, и всюду разлит был свет, чем-то сродни звуку, срывавшемуся с неподвижных губ Быка. Здесь было не четы-ре измерения, а куда больше, их недосуг было считать, пространства ветвились осями и направлениями, а им словно выстрелили из пушки и продолжали упоительно ускорять, так что перемещение его стало сопоставимо с перемещением открывшихся ему небесных тел, некоторые он обгонял, и тогда тела, скорость которых он превысил, устремлялись к нему, словно к центру, другие неслись рядом, постепенно отставая, это было как фейерверк, он видел текущую на удалявшихся мирах жизнь в разном масштабе пространства и времени и видел, как некоторые не выдерживали заданной им крутой траектории и падали, падали, тогда как он летел, нет, больше, он сиял, в этом уже не было сомнения, он мчал во всех направлениях, каждому соответствовало свое время, его можно было прокручивать взад и вперед, так что доступно стало видение всего, что волновало при жизни, и мельком даже судьба немного-численных книг Джея, их слияние с общим потоком, и уже совсем мельком, не звуком, а мерцанием каким-то он, быстро тающий, похвалил себя, что не пустился в странствие самовольно, дождался назначенного часа и пришел, кажется, к самому пиру творения, так что вся выстраданная мудрость с какими-то там заповедями может пригодиться кому-то, и явились умершие близкие, даже те, кого он не знал никогда, но безошибочно узнавал теперь, и живые, которые жили, и те, кто умер, но все еще думал, что жив, легко и мимоходом понятен стал подлинный принцип работы прибора, основанного на сдвиге фаз, они там продолжали ковыряться эмпирически, как ока-зывается, а то, что прежде было Джеем, теперь этот сдвиг подлинно знало и наслаждалось обилием нахлынувшего обо всем знания.

Какой-то пост-органический индивид таращился, не видя его, в видеограф, в запись жизни планеты Земля, звучала магнито-грамма того, что он созерцал "... разрушите все, чему поклонялись, и поклонитесь всему, что разрушили", а последней возникла четкая, как привычно было при жизни, формула фундаменталь-нейшего закона Мироздания: "Все события прошлого и будущего одновременны для наблюдателя, движущегося со скоростью света".

И он понял, зачем прожита жизнь. Но слов уже не было.

 

 

СТРАШНАЯ ПРАВДА СТАЛИНГРАДА

Из книги "Читая маршала Жукова"

4-е издание, переработанное и дополненное

(Глава публикуется впервые)

 

Символично даже название пункта, где преломилась война. Можно было бы сказать  Пулеград, Смертеград... Но Сталинград  ритуальная сторона дела, конец парада вермахта по просторам Европы и Азии. Бытовая сторона  гибель миллионов немцев, русских (собирательно), итальянцев и других воевавших по воле Гитлера и Сталина народов. А явление  всецело порождение великого вождя, всецело вопреки разуму: немыслимой ценой победили Голема, которого сами же породили физически и идеологически  сперва строительством ему самолетов и танков на своих заводах ради получения его технологии, затем расчисткой ему пути к власти объявлением войны германской социал-демократии
 
Напомню картинку, внушенную и еще не поколебленную в сознании большинства граждан планеты.
Советское Главнокомандование, понимая, что прорыв подготовленной немецкой обороны все еще остается затеей невозможной, обнаружило все же в линии фронта слабые звенья  обороняемые союзниками фланги в районе Сталинграда. Здесь-то и решено было повернуть ход войны. Отменно спланированная в междуречье Волги и Дона и осуществленная в соответствии с замыслом операция и впрямь стала переломным пунктом Великой Отечественной войны советского народа против фашистских захватчиков. Она также стала триумфом советского оперативно-тактиче-ского мышления: мудрое Главнокомандование одновременно со Сталинградской провело отвлекающую операцию против подлинной цитадели немецкой обороны, группы армий "Центр", и сковало ее, лишив инициативы и возможности помочь армии Паулюса.
Надо сказать, что из воспоминаний маршала Жукова я, работая над первым изданием книги, ничего такого извлечь не смог. Современник событий, помнящий ноябрь сорок второго и звенящий в эфире голос Левитана В последний час!, я не получил ответа на жгучий вопрос: почему все же Гитлер не выручил армию Паулюса? Не получив ответа, не обрел и читателю не дал понятия о цене Сталинградской победы. А сетования мои в первом издании книги по поводу страшной тайны Сталинграда ограничивались одним  как случилось, что немцы дошли до Волги. Но шкатулка пополнилась подробностями того, как их выбивали оттуда. И это оказался подлинный скелет в шкафу советской истории...
В капитальном советском труде о Сталинграде Д.Проэкто-ра (издательство "Наука"!) приведена фраза из донесения германской разведки: "Перед Восточным фронтом с возрастающей ясностью вырисовывается главный район предстоящих русских операций на участке группы армий "Центр". Помню, я отметил эту фразу и диву дался: донесение подписал Рейнхард Гелен  разведчик с незапятнанной репутацией, специалист по России, возглавивший после войны службу разведки ФРГ. Быть назначенным на такой пост после столь фатальной ошибки?!
А он не ошибся, о чем у Проэктора, разумеется, ни слова. Зато об этом  к сожалению, лишь через несколько лет после издания моей книги  поведал американский историк Дэвид М. Гланц книгой "Крупнейшее поражение Жукова". Американский историк, лучший в мире знаток нашей войны, на основании российских и германских архивов раскрыл секрет странной пассивности немцев. В ходе Сталинградской эпопеи они не только не нанесли удара на другом участке фронта, но и сил не перебросили для парирования советского наступления. И к деблокаде Паулюса приступили лишь в середине декабря.
Объяснение в мемуарах Жукова вялое. Позволю себе пересказать это место. По Жукову, чтобы не допустить переброски к Сталинграду войск из мощной группы "Центр", Ставка решила одновременно с наступлением в районе Сталинграда сковать группу армий "Центр" силами Западного и Калининского фронтов. 
Одновременно? Когда? "В период с 20 ноября по 8 декабря планирование и подготовка этого наступления были закончены",  пишет маршал, сообщая, что директива от 8 декабря взаимодействие фронтов и их цели определяла с 10 декабря. Позвольте, скажет читатель, значит, Гитлеру дадено было двадцать дней на оказание помощи Паулюсу  и он этим не воспользовался?! Калека! 
Гитлер  калека, конечно, но двадцати дней дадено ему не было. Дано было пять. Наступление Западного и Калининского фронтов началось в 7:50 утра 25 ноября. Заревели орудия, и пехота с танками пошла в атаку. Гелен не ошибся, и фюрер не ослабил группу Центр, даже усилил армией Манштейна. Брешь в центре грозила последствиями куда более грозными, чем гибель всей 6-й армии. Но прорыва в центре не получилось, и об операции было забыто. Неудача Эта называлась "Марс".
А операции у Сталинграда  "Сатурн" и "Уран".
И что было брошено в бой?
Во втором издании мемуаров Жукова об этой операции Западного и Калининского фронтов написано: "операция, проводившаяся силами двух фронтов, имела важное значение..." В десятом издании вставлено одно слово: "операция, проводившаяся частью сил двух фронтов, имела важное значение..." Кто трогал текст? Жукова уже не было. Историю пишут, историю переписывают Все же  частью сил двух фронтов или силами двух фронтов? Без Д.Гланца не обойтись.
Операция проводилась не силами двух фронтов, а силами группировки в створе двух фронтов. Мощь этой группировки превосходила мощь ударных сил под Сталинградом.
Не стану мучить читателя цифрами, приведу одну, но с замечанием: остальные  соразмерны ей.
Танков под Сталинградом брошено в бой 1758. 
А в операциях Западного и Калининского фронтов 2072.
Десять армий, включая одну танковую, пошли 25 ноября 1942 года в наступление в районе Великие Луки-Ржев-Сычевка и у Вязьмы. В бой было брошено 667 тысяч солдат. А чтобы фюрер не сомневался в приоритетной важности великолукской операции, наступление против Паулюса вспомогательная было начато раньше. Для руководства действиями против группы армий "Центр" то и дело мелькал в штабах генерал армии Жуков, а одним из танковых корпусов командовал генерал Катуков. Да-да, тот, чье имя немцам слишком даже было знакомо, победитель Гудериана.
Людские потери Красной Армии в операции "Марс"  100 тысяч убитыми и 235 тысяч ранеными и попавшими в плен. Потеряны были также почти все танки.
Результат? Немцы не сумели снять на помощь 6-й армии ни единой дивизии из своего мощного кулака.
Комментарий? Две равноценные операции с громадными жертвами понадобились в конце 1942 года, чтобы с колоссальным риском победить хотя бы в одной. Исход первого дня Сталинградского наступления оставался неясен до вечера 19 ноября, и, значит, коромысло успеха могло качнуться в любую сторону. Качнулось в нашу. Но у Сталинграда вермахт еще наступал и хорошо подготовленной обороны не имел. А у Москвы немецкая оборона так была глубока, высоты так укреплены, выемки и ложбинки между ними так пристрелены, что продвижение вперед и впрямь стало невозможным. И слабых звеньев не было на флангах группы армий "Центр", фронт вермахта остался тверд. Советская военная история об этих операциях предпочла забыть. Но задуманы они были равноценными. Вот только скрыть накопление войск на центральном участке было сложнее. Да не очень и скрывали. Генштаб разнес начало операций: пяти-то дней хватит Гитлеру, чтобы снять войска в помощь 6-й армии, и в центре возникнет ситуация, обещавшая куда больше, чем в Сталинграде. Снимет войска  обречет центр, не снимет  станем пахать Сталинград. Численное превосходство Красной Армии стало подавляющим, и это позволяло ей связать силы группы армий "Центр". Если и не прорвать фронт, то так или иначе не позволить группе помочь Паулюсу своими дивизиями.
Кстати, удар по флангам Паулюса Сталинградским и Донским фронтами вначале планировалось наносить одновременно. Командующий Сталинградским фронтом Еременко, призвав в помощь члена Военного Совета (и члена Политбюро!) Хрущева, буквально умолял Жукова и Василевского позволить его фронту ударить хотя бы 21 ноября. Обосновывал тем, что за два-то дня немцы оттянут танки на северный фас обороны, серп его удара войдет глубже и позволит покончить с окруженной группировкой быстрее. Но Еременко ли с его репутацией Генерал обороны было вносить столь радикальные изменения в план наступления День дали. Операция его фронта началась 20 ноября. Эффект был, но не такой, каким мог быть. 
А группу "Центр" Гитлер не тронул. Просто, Сталинградом он завел вермахт в капкан. И не оставил ему иного выхода, как обречь армию Паулюса. Такова была цена спасения всего Восточного фронта. Генштаб осенью 1942 года повторил то, что вермахт демонстрировал летом того же года: два кулака, поди, знай, какой ударит. Ударили оба. Лишь надежно остановив русских в центре, немцы рванули выручать Паулюса. Поздно! Советский фронт весь теперь был в движении. Потеря инициативы как раз и означает, что за ходами врага не уследить. Приходиться не столько внимания уделять своим маневрам, сколько разгадыванию и отражению его.
У российского читателя, особенно у современника событий, чтение книги Гланца вызывает тупую боль. Иначе не воспринимается описание навальных атак, предпринятых с единственной целью  не дать немцам передышки.
Но цель была достигнута, вермахт скован.
Разве это противоречит легенде Сталинграда? Нет.
Но всей правды мы еще не знаем. Это не все
Шок, с которым я, современник Сталинграда, не мог и все еще не могу смириться, поражает читателя на следующих строках книги Дэвида Гланца:
"Вечером 26 сентября Сталин объявил командирам: "Продолжайте разрабатывать наступательную операцию. Запланируйте проведение двух ударов, Жукову поручается руководство ржевской операцией, Василевскому  сталинградской". В течение следующих дней Генштаб разработал общие планы двух двухэтапных операций, каждой было присвоено название планеты. Первая из них, операция Жукова, "Марс", должна была начаться в середине октября с целью окружения немецкой 9-й армии на выступе между Ржевом и Сычевкой. Две-три недели спустя за ней должно было последовать наступление на вязьминском направлении силами центрального участка Западного фронта, идущими на сближение с победителями операции "Марс" и полностью окружающими немецкую группу армий Центр Первая операция Василевского, "Уран", предварительно намеченная на середину ноября, предпринималась с целью окружении немецкой 6-й армии в районе Сталинграда". (Выделено мной.  П.М.)
Обождите, обождите А слабые фланги? И в чем хваленая одаренность замысла, если намечено просто-напросто тупо колотиться о непроходимую оборону группы армий "Центр"? Значит, все, что нам долбили столько десятилетий,  вранье? Просто, все удачно вышло? И результат выдали за гениально спланированную операцию?
Увы, почти что так.
Момент истины в книге Гланца "Крупнейшее поражение Жукова" (она опубликована в 2007 году в переводе на русский язык издательством Астрель в Москве) изложен в самом начале ее. Молодым читателям проще будет принять истину, чем нам, современникам событий
Документы свидетельствуют: операция "Марс", назначенная на 12 октября, была из-за плохой погоды перенесена на 28-е. Затем из-за задержки в переброске сил операцию пришлось еще раз отложить на более поздний срок. И лишь при очередном наезде в Москву 29 октября Жуков, исходя из того, что начало операции "Уран" назначено на 19 ноября, " рекомендовал начать наступление 24 или 25 ноября, чтобы извлечь как можно больше преимуществ из успеха операции "Уран". 
Вот вам и гений Как один, так и другой, и третий Выходит, долго, мучительно зрела концепция двойного удара, не неделями разделенного, а днями. Нацеленного на слабейшее звено. И лишь потом на то, которое могло стать подмогой. Медленно, туго доходило Главнокомандование до постижения того, что лишь этот вариант не оставляет вермахту надежд. Нет, не ахти какие стратеги вели Красную Армию от потери к потере в первые годы Великой Отечественной войны советского народа против немецких захватчиков. Им было еще учиться и учиться на крови своих бойцов.
Но Жуков ли и Василевский повинны в том, что студент второго курса академии Генштаба Василевский был произведен в преподаватели взамен арестованных и расстрелянных профессоров, а начальник Генштаба Жуков и вовсе не учился в академии? 
 
Время, повторяя вопрос предисловия, снова, но уже с иной стороны, дать объяснение скупости Жукова и Василевского в истолковании той кровавой тактики, какой они вынуждены были придерживаться в войне, в которой инициативу у противника пришлось вырывать столь страшной ценой. Оба  особенно Жуков, его поносит едва ли не каждый интеллигент!  навлекли столько обвинений в бесчеловечии, словно упрекающий готов дать вариант остановки неумолимой машины вермахта, вторгшегося по всей госгранице в убаюканную вождем страну в условиях искусственно созданной внезапности.

В 2005 году вышла новая книга Гланца "Сolossus Reborn" ("Колосс возрожденный") о кровавом обучении РККА и превра-щении ее в 1943 году в сильнейшую армию мира. Эта работа поды-тожила пересмотр всего хода Восточной кампании Гитлера. Наи-более важным моментом книги и подлинным открытием в истории явилось введение Дэвидом Гланцем понятия "забытые сражения". Они меняют отношение читателей к тому, что в СССР (а ныне в России) принято было считать судорожными движениями 1941 года. Перечислены операции безуспешные, но сбившие график "Барбароссы" и тем приведшие ее к бесславному окончанию в Ростове и на полях Подмосковья. Забытые сражения! Контрудары в районах Холм, Дубно, Резекне и Гродно (в июне!), в районах Сольцы, Лепель, Бобруйск и Киев (июль), в районах Старая Русса, Смоленск и Киев (август), Смоленск, Ельня и Рославль (сентябрь) и Калинин (октябрь) То, что я при написании книги понял интуитивно, десять лет спустя получило документальное подтвер-ждение с той лишь разницей, что мое описание тактики Жукова должно быть отнесено не к нему (хотя в первую очередь все же к нему лично), но ко всему Генштабу РККА от грамотнейшего Шапошникова и его операторов, тогда генерал-майоров, Василев-ского и Ватутина, до маршала Тимошенко с его шальными и беспомощными, как и теперь еще многим кажется, атаками у Смоленска.

Почему атаки были беспомощны, почему контрудары не привели к поражению вермахта, а сумели лишь измотать его и втянуть в распутицу и зиму  об этом уже многословно сказано мною и лапидарно Иосифом Бродским в его гениальной оде "На смерть Жукова": "Воин, пред коим многие пали стены, хоть меч был вражьих тупей".
Вот почему сдержанны в самооправдании маршалы. Красная Армия безмерно уступала вермахту не только в организации и качестве командования, но и в вооружении, в оснащенности связью, в организации тыла. Оправдываться тупостью меча по окончании победоносной, пусть даже столь кровавой, войны было бы и впрямь неуместно. 
Да им ли было оправдываться? Сталин себя назначил Главнокомандующим. Приказы не обсуждаются. Никакое высокое положение не позволяет военному ослушаться приказа, если решение не удалось изменить на стадии обсуждения. (То же у гитлеровских генералов) Оправдываться  значит, принять вину на себя. А они и так чувствовали себя виноватыми  Жуков в особенности!  за победный период войны, продолжая любой ценой выполнять приказы Главнокомандующего. В период поражений они сделали все возможное. А что не свалили потери на Сталина  трудно было бы отделить первый период от второго и оправдаться. (При вожде оправдаться нельзя было даже ценою жизни). И вообще, валить на мертвых К тому же победители Главнокомандующий и он победитель 
Они не посмели во всеуслышание признать, что он был лишь главным снабженцем войны, распорядителем ресурсов, администра-тором, а не Главнокомандующим. Он  нет. Не с этими потерями. За них ответственен он один.