m r o m m . com       Журнал Стихосложения____ mromm@mromm.com

mromm.


 

М О С Т

Проза и стихи русскоязычных литераторов Сан-Диего

2008

 

Владимир Ротарь

image001

Владимир Ильич Ротарь, профессиональный математик, автор более ста научных работ и четырёх книг по Теории Вероятностей и её приложениям, доктор наук, профессор. Неплохо знает поэзию и даже иногда пишет сам.

 

 

СТИХИ РАЗНЫХ ЛЕТ

 

 

* * *

Судьба и в том, чтобы стенанья

Души живой от речи отделить.

Не то, чтобы о том совсем не говорить,

Но оттенить необязательность признанья. 

 

А речи ясные вести,

И говорить вот лыжник, красное на белом,

И видеть цельность в плоде зрелом,

А в фарсе юность травести. 


И каждый день как заново начать,

Как печь хлеба, как сапоги тачать,

Так, полюбив всю тяжесть ремесла,

Ей и служить, сполна и без надрыва,

Распознавая терпеливо,

Приметы тайные, которым нет числа. 

 

Ну а душе живой той, чтобы была в начале

Стиха и жизни, воли не давать.

Она на то лишь, чтобы речи придавать

И напряжение, и горький вкус печали. 


 

АПРЕЛЬ

 

Пронизан воздух музыкой незримой,

Вплелись в его златую ткань

Легчайший звон и шум неутомимый. 

 

Из шорохов, из шёпота, шуршанья  

 

Из говора воды, твердящей, что апрель

Обрушит сверху серебра обвалы,

Затеет снега черноту и листьев палых прель,

И праздник зелени, и свежесть влаги талой,  

А от неё земля прохладна и черна,

И воздух зыбок словно в миг творенья.

 

Но это всё потом

        сейчас же только музыка слышна. 

 

Тромбона глас, виолончели говоренье. 

 

Из шелеста, из посвиста, из стука.

Разрывов тишины.

 

И рядом, и окрест

То снега скрип, то ветки треск,

То звон стекла,

И  всё на перехлёст, на отзвук и на продолженье.

Подспудно, но легко мелодии движенье,

И вслед за ней идти как душу раздарить.

Рискни,

Приемли каждый тон, любому звуку внемли,

И замысел храни,

Когда Апреля  дни

Идут на землю,

И настаёт пора свободно говорить.

 

 

* * *

 

И разбилось стекло, и звенели о камень осколки,

Треснул холст, и упругая ткань взорвалась,

Пересуды исчезли,  и стихли унылые толки,

И свободная ясная речь полилась. 

 

Это было, иль не было? Мудрая память не держит

Только даты, но помнит и свет, и тепло

Того летнего утра осуществленья надежды,

Когда смысл обозначился, и от души отлегло. 

 

Словно мысль всеохватна, и податливо слово,

И возможно чужое как своё воспринять.

На мгновение высвечена, проступает основа,

И в нахлынувшем свете исчезает опять. 

 

Ощущение полно, и дух обретает свободу.

В обрамлении дат он уже не находит нужды.

Меты времени созданы слабости сердца в угоду,

И излишни в мгновения счастья и строгой беды.

 

 

* * *

Он всё перепутал  и, чтобы было смешнее,

Перемешал, и концов не найти.

Откровение ложно, нить окажется много длиннее,

И в длине её новые смыслы, и снова твердишь про пути 

 

Его.  Все из каких-то зигзагов и петель.

А назад посмотреть ничего кроме строгой прямой

Не увидишь. Смотри он сегодня и кроток, и светел.

Так не верь это выверт снобистский,

И хладной водою омой  

 

И лицо, и пустые ладони.

О, как он лелеет забаву

Озарением смысла сполна одарить,

А потом посмеяться, завесы слегка приоткрыть,

Перерезать ненужной вдруг ставшую нить,

Утверждая свою без того непомерную славу.  

 

 

МОСКВА ПОСЛЕ ПУРГИ

 

Снежным ливнем избит и исколот,

Беглой поземью подметен,

Снова молод сверкающий город

В архаичном величьи колон. 

 

В невозможном смешении стилей,

В отраженьи судьбы и времен,

Снова молод и снова всесилен,

Снегом утренним убелен. 

 

 

ЛЫЖНОЕ

 

По снежной целине размашисто бежать

И задыхаться от усталости и пота.

Какая это тяжкая забота,

Какая легкость  в ней и благодать. 

 

И встретив женщину в дразнящемом свитерке,

Ей предпочесть с минутным колебаньем,

Снега и лес, и тяжкое дыханье,

И жуткий спуск оврагом и к реке.

 

Приезд, крыльцо, и душа обновленье,

Как завершенье свежесть простыни,

Пересчитать оставшиеся дни,

И книгу взять, и продлевать мгновенье.    

   

И переполненный готов взорваться миг,

А в странной книге пишется курсивом,

Что ярок день, и снег сверкать привык

В том мире, где так женщины красивы.  
 


ВОЛОГОДСКОЕ

 

1

 

И отдают в воспоминанья

Себя река и старый мост,

Стен монастырских очертанья,

Опушка леса, и погост. 

 

Дождём размытые дороги,

За поворотом озерцо,

И тихой девочки тревоги,

Её этюдник и лицо. 

 

Когда исчислен час ухода,

И то, что было, сочтено,

Всё, что таит в себе природа,

В неоднозначности дано. 

 

И высекает в сердце осень

Дорогу, лес, и водоём,

И монастырь, и неба просинь,

Оставленную дождём. 

 

2

 

Вот дождь пошёл, размыл дороги ,

И за завесою своей

Сокрыл суровые чертоги

    Монастырей. 

 

Чтоб не распаться, а остаться

Они за маревом могли,

Опять им надобно вписаться

       В красу земли. 

 

И проступая в блёклой дымке,

Вновь побеждать им день за днём

В том пресловутом поединке

     С небытиём. 

 

 

ЛОСЬ

 

Трубя призывно и гортанно,

Сырые ветви разводя,

Бредёт, окутанный туманом,

Оставшимся после дождя. 

 

И в нетерпеньи полном счастья,

И переполненный собой,

Он знает он уже не в власти

Сейчас не властвовать

Над той, 

 

Что где-то в заросли глубокой,

Вписавшись в леса благодать,

Пригнула шею, водит оком,

Дрожит и тщится убежать. 

 

И всё, как прежде, как когда-то

И началось, и повелось.

Труби мой жаркий, мой сохатый,

В желаньи полнокровном лось. 

 

 

***

 

А давай в деревне, в воскресенье

Под молчанье вдумчивых свечей

Понимать огромное значенье

Ничего незначащих речей.

 

Треск в печи, и чайник кипятится,

И жильё освящено огнём,

Хорошо вдвоём там очутиться,

Очутиться чудом, и вдвоём.

 

Утром снег там тенью изрешечен,

Ветви вётел волосы гулён.

Простодушен говор здешних женщин,

Ясный взгляд природой умудрён.

 

За околицей забытая дорога

Врезалась в лесную целину,

И ведро колодца,

Под рукою дрогнув,

Бьётся, устремившись в глубину.


 

УБОГИЕ

 

На дороге встречу ль дроги я,

Иль к калеке капля жалости

Слава, слава вам убогие,

Вы одни мерило жадности

 

К  жизни. Трижды разобижены,

Что с рождения положено,

Вам не дадено, но трижды вы

Тщитесь жизнью невозможною. 

 

Пусть сей крест до смерти вам нести,

Как весна в окно больничное,

В вас недель тоскливых радости

Словно в лупу увеличены. 

 

Всяк из вас философ в бедности, 

Чай не целый век печалиться.

Вы не можете от щедрости

Позволять себе отчаяться. 

 

Искупленьем лишним вроде вы,

Улыбаясь каждой малости,

И на паперти юродивый

Что-то говорит о радости.

 

* * *

 

В дни юности моей был чист и полнокровен

Мой город. Улицы длинны,

Дома высоки. Ёмкою любовью

Он помнил звуки дня в минуты тишины 

 

Ночной. В минуты возвращений,

И лёгкости, и свежести ночной.

В дни юности моей исполнено значенья

Всё было каждый миг, и целый мир земной. 

 

В дни юности моей был радостью подарок

Любой, ноябрьский снег был бел, а ёлок дребедень

Ярка, был взрывно светел март, июль был жарок,

И каждый день был новый день. 

 

От этих полных дней я накрепко отвязан,

Я сам ушёл, чтоб осознать полней,

Что если в чём я мудр, то мудростью обязан

Я только им, дням юности моей. 

 

 

МАРТ

 

Глянул в пыльное оконце,

Вниз вдоль темноты перил

Вышел, и увидел солнце.

Горы солнца. Их сложил

 

Кто-то слышащий и зрячий,

Необъятный вширь и вкось,

Кто воистину прозрачен,

Каждой жилкою насквозь.

 

Тот, кто в поисках упорен

Прожил много трудных лет,

А однажды встал и понял,

Вздрогнул, вспомнил просто свет.

 

 

БОГ

Юношеская поэма

 

Я  бога не искал,

Ни в детстве не искал, ни позже.

Ни зрел, ни мал

Я  не кричал

В минуты злые  Боже!

В сомненьях, бедствиях, борясь, моля, зовя,

Я бога не искал

Он был всегда со мною.

Мой бог, моё владение, я не хотел иное. 

 

Тот бог был я. 

 

Как много

За то, что в жизни изменить он ничего не мог,

Мы порицаем бога.

Я  знаю, почему так слабы мы

Я  бог. 

 

Царить, вершить что в этой мелкой страсти?

Кто слишком силен слаб,

Кто царь тот раб.

Хотя бы царской власти. 

 

А я ходил на праздник мышц и кожи,

На праздник чувств и тела.

Душа моя не делала всё, что хотела

Я  жил ведь по законам

Божьим

 

Ни почестей, ни славы

На небе нет.

Зато имел я право

Пить целые моря отравы

Обмана,

И быть в живых

Для бога ведь не странно.

Я  мог как бог бывать с людьми сердечен,

И даже думал я, что вечен. 

 

Церквей, молитв мне надо было очень мало,

Я  никого не заставлял кричать Осанна!,

И лишь одно желание как Парка за душу меня хватало

Положенное мне по сану. 

Трудом уже достигнутое множа,

Боясь отстать до боли и до дрожи,

Любил смотреть, как жизнь каждый прожил

Как бог иль как подонок

Божий. 

 

Нет, я был совсем не безучастен

К страданиям земным, болезням века,

О, очень часто, слишком часто

Я  к вам являлся, жил средь вас в личине человека. 

 

... И каждый год мои обряды строже. 

 

Землёю шествуя, и в облаках скользя,

Вот только некому молиться. 

Боже, Боже!

Моя вина

Мне `иначе нельзя.

1961