m r o m m . com       Журнал Стихосложения____ mromm@mromm.com

mromm.


 

М О С Т

Проза и стихи русскоязычных литераторов Сан-Диего

2008

 

Елена Сухоруких-Роуман

image001

Елена Сухоруких-Роумайн родилась в Москве в 1951. Выросла в п. Чкаловский (первоначальном варианте звездного городка). Окончила институт иностранных языков. Защитила кандидатскую. В Америку переехала в 1990 году. Работает в University of California, Riverside, Extension, преподает Межкультурные коммуникации. В 1992 году в нью-йоркском издательстве Вильям Морроу вышла книга Интимный дневник русской женщины, о которой тепло отозвался Булат Окуджава: Записки Елены Роумайн я читал с большим интересом и удовольствием. При всей их кажущейся бесхитростности, они очень точный материал о нашем времени, о повседневном быте российского интеллигента в годы безвременья и трагических перемен. Публикуется в периодических изданиях.

 

НА КАЛУЖСКОЙ ВОЛНЕ

(Отрывки из книги Интимный дневник русской женщины)

 

7 апреля

Калужское у бабушки с дедушкой детство это время, соединяющее меня с прошлым. Это прошлое неотделимо от меня: особое ощущение запахов, света и тени, словом того, что трудно описать, но все же попытаюсь.

За свою жизнь я сменила несколько квартир, но ни одна не сравнится с калужской. В тех, других, не было ни потаенных уголков, ни загадочной захламленности старыми вещами, которые жили своей жизнью. Я почти не помню, где стояла мебель в других квартирах, по калужской же я могу мысленно бродить с закрытыми глазами.

Магия дома № 18 начиналась задолго до его больших тяжелых ворот. Само название Пушкинская своим мягким звучанием говорило о веке другом, который в Калуге напоминал о себе на каждом углу. Дом начинался не сразу, от угла у шестого магазина вполне современного, потому что прилавки были почти всегда пусты. Дом растягивался уходил к городскому парку и загородному саду. На городской парк выходили окна бывшего кабинета прадедушки, начальника калужского отделения железной дороги. Окна эти были для меня многоточием перед рассказом дедушки о его поездках с отцом в отдельном, похожем на настоящую квартиру, вагоне. К нашему дому можно было вернуться через Каменный мост. Под ним был большой овраг, в котором находилась часовня со святым источником. Поговаривали, что в овраг ходить опасно: в густых кустарниках якобы грабили и чуть ли не убивали. Как же хотелось и как страшно было смотреть туда, вниз.

Дорога была неровной спуски и подъемы. На одном из подъемов стоял дворянский с большими чугунными фонарями у входа особняк, ставший в советское время краеведческим музеем. Немного дальше сливались три улицы одна вела к нашему дому, другая, петляя, круто спускалась к Оке, а третья заканчивалась у Георгиевской церкви, где нас всех крестили и куда мы ходили по церковным праздникам. За углом от церкви стоял дом, где родился дедушка, дом, напоминание о ранней смерти его матери и о его капризной и эгоистичной мачехе. Назывался он домом Гончаровых, что у храма Георгия. Видимо, это была фамилия его первоначальных владельцев.

В самом начале Пушкинской стоял киоск Союзпечати. Раньше это была часовня при разрушенной в тридцатых годах церкви. На пасху туда водили моего отца и дядю. Будили их поздно вечером, надевали парадные матросские костюмчики и вели за руку в загадочную темноту. Немного дальше на Пушкинской стояло большое красное кирпичное здание, где размещался дом малютки. Это название вызывало у меня ужас как можно жить без мамы с папой, без бабушки с дедушкой?

 

11 апреля

Сегодня закрылась еще одна страница нашей калужской жизни. Позвонили и сказали, что умер папин друг детства дядя Миша. О нем и его семье можно было бы написать книгу Три загубленных поколения. Отец дяди Миши Николай Михайлович до революции был крупным фабрикантом, владельцем нескольких чайных заводов. Во время так называемой революции жене Николая Михайловича со старшей дочерью удалось бежать в Харбин, где дочь стала знаменитой актрисой, имя которой было известно даже в далекой Америке. Дядя Миша часто шутил: вот позвонят мне в один прекрасный день из Инюрколлегии и скажут приехать за наследством.

Николай Михайлович уехать не успел. Он поселился в Калуге и женился на бывшей гувернантке дочери, обрусевшей немке. Родился Сын Михаил полунемец, полу-бывший капиталист, а в будущем простой советский зек. Николай Михайлович доживал свой век бедно, но достойно. В городе он был знаменит тем, что по-прежнему элегантно одевался и с особым шиком носил шляпы. Зарабатывал он деньги, играя на скрипке в городском саду. Незадолго до войны он умер.

Когда в Калугу пришли немцы, дядя Миша (так называли его мы, дети) работал после окончания школы секретарем в каком-то учреждении, и во время недолгой оккупации с работы не ушел жили с матерью только на его зарплату. Сразу после освобождения Калуги дядю Мишу арестовали, якобы за сотрудничество с немцами сработало его полунемецкое происхождение. Услали в дальние северные лагеря, где он провел все молодые годы. После освобождения поселился в Ухте, где оседало много бывших зеков. К тому времени мать давно умерла возвращаться было не к кому и некуда. Женился на немолодой женщине, которую никогда не любил. Родился сын Коля, которого все стали звать Колюн. Колюн рос нервным и избалованным.

В конце пятидесятых во времена реабилитации дядя Миша решил вернуться в Калугу. С трудом устроился на работу и получил подарок как незаконно репрессированному ему дали крохотную двухкомнатную квартиру. Через несколько лет окончил техникум и стал работать снабженцем на крупном заводе. Основной платой за дефицитные детали была водка, которая текла рекой. Умеренное пьянство переросло в питье по-черному. При этом дядя Миша всегда сохранял невероятный оптимизм и жизнелюбие все время шутил и смеялся, в том числе и над собой. Из лагерной жизни выбирал лишь смешные истории, украшенные сочной зековской терминологией. Был рад, что выжил, возвращаться к мрачному не хотел.

От отца дядя Миша унаследовал умение элегантно одеваться. Даже валяясь мертвецки пьяным на куче мусора, он выглядел, как денди. Пьянство не отбило у него вкуса к жизни и красоте. Он много читал, отлично разбирался в политике, был остроумным собеседником.

Однако судьба продолжала бить. Колюн подрос и связался с хулиганами. В один прекрасный день они ограбили киоск Союз-печати. Добыча была небольшая: журналы, пластинки, шариковые ручки. Все загремели в колонию для малолетних преступников, откуда часто путь в тюрьму. Пятнадцать лет он провел между тюрьмой и домом, успев при этом пару раз жениться и завести детей. В тюрьме у Коли возникали странные желания: изучать эсперанто, историю дореволюционной Калуги и свою генеалогию. Дядя Миша бегал по букинистическим магазинам и таскал в каталажку связки книг.

В тюрьме Коле отбили в драке одно легкое и выбили половину зубов вместо них вставили металлические. Все руки были покрыты татуировками. Собеседником он, как и дядя Миша, был блестящим. Знал историю России, разбирался в современной политике, ездил в Москву поддерживать Ельцина.

Не знаю, где он и что делает сейчас. А дядю Мишу нашли мертвым в снегу рано утром, когда он возвращался с работы сторожем в котельной. Он удивительно дожил до шестидесяти с чем-то лет, почти ослеп, не бросил пить и никогда не дождался до сообщения из Инюрколлегии.

 

13 апреля

Жизни нашего калужского двора можно много рассказать. Каждый его житель был колоритной личностью. Но больше всех запомнился дядя Женя, наш дворовый певец. Он был тщедушным на вид, что компенсировалось огромным орлиным носом. Когда его испитое лицо озарялось воистину фернанделевской улыбкой, обнажались лошадиные полугнилые зубы. Но как только он начинал петь, забывалось все. Его красивый сильный голос сопровождался очаровательными провинциальными ужимками. Репертуар был широким от блатных песен до оперных арий. Когда требовала того роль, в голосе звучала надрывная слеза, а в самые драматические моменты по впалым щекам катились и настоящие слезы. Талант он свой дарил щедро: летом почти каждый вечер устраивал в беседке большие концерты, приходили и соседи из других дворов.

Дядя Женя любил бывать у нас, сидел в большом дедушкином кресле и пел со сладостным надрывом:

Отцвели уж давно хризантемы в саду,

А любовь все живет в моем сердце больном.

У него дела с любовью обстояли неважно. Жена, медсестра Валя, была женщиной скандальной и крикливой. Хотя ее жизни было трудно позавидовать: денег было мало, они вчетвером с двумя детьми ютились в меленькой комнате в доме барачного типа.

Валя бдительно следила за дяди жениной нравственностью, и в один день, можно сказать, разбила его настоящую актерскую карьеру. В Калугу приехал на гастроли театр из крупного волжского города. Режиссер театра попал на концерт городской художественной самодеятельности, где выступал дядя Женя, и сразу обратил внимание на его прекрасный тенор. Вскоре дяде Жене было предложено место в театре на роли характерных героев. Дядя Женя даже пошел в магазин и на свои тайные сбережения купил новый костюм. Однако Валентина решительно заявила: никаких театров, никаких певичек, никакой развратной жизни. Тяга к творчеству оказалась сильнее угроз жены: ночью, пока все спали, дядя Женя в новом костюме с небольшим чемоданчиком сбежал из дома через окно. Свобода длилась недолго Валя застукала его утром на вокзале в толпе опереточных дам. До отхода поезда оставалось всего пять минут. Беглец был с позором возвращен в семейное лоно.

Через некоторое время возникла еще одна угроза. Однажды, вернувшись из Москвы, дядя Женя стал постоянно говорить о какой-то Фроле. Валя занервничала. Но мы-то знали, что волноваться ей нечего. А дело было так. Мои родители взяли дядю Женю в гости в элитную московскую компанию. Среди гостей была экстравагантная Флора, которая позднее стала женой знаменитого художника. Вечер сложился на редкость удачно, дядя Женя со своими ариями стал его настоящей изюминкой. Особенно весело было Флоре, она почти весь вечер протанцевала с певцом. Дядя Женя сошел с ума от счастья и так волновался, что все время путался и называл свою даму Фролой. В конце вечера кто-то взвалил нашего Карузо на плечо и отнес его на лестницу. Папа нашел его там сладко спящим в углу.

Итак Валина жизнь стала проходить под знаком Фролы. Как что, дядя Женя грозился уехать в Москву к Фроле, которая его любит и которая ученая женщина, кандидат наук, а не какая-нибудь медсестра. Мы дядю Женю не выдавали и с упоением следили за развитием событий. О Фроле знал уже весь двор. Наконец, Валя не выдержала и решила ехать в Москву к Фроле выяснять отношения. Боясь быть разоблаченным, дядя Женя сразу приутих.

Дальнейшая жизнь дяди Жени сложилась трагически. Позднее они в Валей и детьми переехали в другую коммунальную квартиру, в большую комнату. Однажды в пьяной драке он ударил соседа, который чуть не умер. Какое алкогольное затмение нашло на него, человека, который в жизни ни на кого не накричал? Он сел на много лет в тюрьму, откуда вернулся домой больным стариком. Позднее в тюрьму попал и его младший сын Игорь.

 

17 апреля

Неотъемлемой частью нашей калужской жизни были поездки в лес. Как только наступало тепло, мы тотчас же отправлялись в соседнюю деревню Анненки. С самого утра бабушка начинала собирать кошелки с едой, всегда боясь что-нибудь забыть. Она продумывала все мелочи: вдруг кому-нибудь станет жарко, а кому-нибудь холодно, кто-то захочет конфетку, а кто-то соленый огурчик. В результате этих вдруг набиралось несколько сумок.

После завтрака мы все бабушка, дедушка, двоюродная сестра и я направлялись к Шестому магазину, на остановку загородного автобуса. Мы с трудом втискивались в переполненный автобус. С удивительной сноровкой по автобусу двигалась женщи-на-кондуктор с большой кожаной сумкой на плече. Ей приходилось отматывать по два-три бумажных билетика, чтобы набрать на десять-пятнадцать копеек. Почему-то билеты печатали стоимостью три копейки или что-то вроде этого. Но вот четверть часа мучения в жарком, тряском автобусе заканчивались, и мы выходили на окраине деревни Анненки. Сразу направлялись на широкую проселочную дорогу, ведущую в густой смешанный лес. Время от времени лес расступался, и мы выходили на поляну. На полянах, особенно в жаркие дни, стоял пряно-медовый запах полевых цветов, щедро разбросанных в высокой траве. Погуляв по лесу пару часов, мы располагались на краю поляны. Бабушка доставала подстилки, и начинался пир: огурцы, зеленый лук, черный хлеб и неизменные котлетки, которые бабушка умудрялась сохранить теплыми, завернув их в многочисленные бумажки. Запивали еду молоком из маленьких бутылочек (бывших аптечных, для микстур). Бабушка плотно закрывала их пробками, обмотанными для верности бумагой, в результате молоко немного отдавало мокрой бумагой. Было одно железное правило: молоко до дна не допивать вдруг захочется пить на обратном пути. После трапезы мы в блаженстве растягивались на подстилках. Часто дедушка рассказывал о своей жизни. У него была уникальная память он мог, например, сказать, что происходило в этот же день двадцать лет тому назад. Он читал наизусть целые рассказы Чехова, главы из книг Жюля Верна. Кроме того, он знал несколько иностранных языков. Немецкий и французский он выучил в реальном училище, английский, итальянский и испанский сам. Знал он еще и эсперанто, но тщательно это скрывал, потому что в советские времена эсперантистов преследовали и сажали как потенциальных шпионов. Удивительно вообще, что его не посадили в сталинские времена, он проходил по всем статьям: дворянское происхождение, хорошее образование, интеллигентность. Видимо, спасло то, что жил он бедно и незаметно, поэтому не было завистников.

Внутреннее богатство и добрый нрав позволяли ему сохранять жизнелюбие даже в самые мрачные и трагические годы. Помогала и любовь к природе: в лесу он был другим человеком, в него там вселялась особая энергия.

Итак, полежав на траве, мы шли дальше с облегченными сумками. Дедушка был неутомимым путешественником, несмотря на свою больную ногу. Много лет назад в их квартиру на Пушкинской забрались воры. Пытаясь их догнать, дедушка выпрыгнул из окна и сломал ногу. С тех пор нога всегда была опухшей, часто болела, и дедушка ходил с палочкой.

На обратном пути мы набирали охапки полевых цветов, вечером квартира наполнялась запахами леса. Цветы стояли в вазах до следующей прогулки.

Иногда мы отправлялись в большие путешествия. Самым заветным местом был Полотняный завод, бывшее имение Гончаровых. От былых времен там сохранился огромный старинный парк, который в советские дни пытались вырубить. Но деревьев оказалось больше, чем райкомовского энтузиазма. А имение погибло, остался лишь обгоревший остов некогда красивого здания. По этому поводу бродили разные легенды. По официальной версии, дом сожгли по время войны немцы. Местное же население считало, что руку еще до немцев приложили свои. В имении до войны был местный краеведческий музей, где среди прочих экспонатов хранились заспиртованные уродцы. Говорят местные пьяницы влезли в музей, разбили сосуды и выпили спирт. А дом, похоже, подожгли, чтобы замести следы.

В Полотняный завод к родственникам жены приезжал Пушкин. Именно там, на берегу реки, родились строки:

Румяной зарею покрылся восток,

В селе, за рекою, потух огонек.

30 апреля

У Монтеня в его Опытах есть латинская фраза: Итак, человек всегда должен ждать последнего своего дня, и никого нельзя назвать счастливым до его кончины и до свершения над ним погребальных обрядов. Иными словами, даже на закате жизни могут произойти события, которые сделают вас из счастливого человека самым несчастным или наоборот.

Итак, можно ли назвать бабушку и дедушку счастливыми людьми? Наверное, да. Свою взрослую сознательную жизнь они прожили в тяжелое, а временами трагическое время. При этом остались живы и умерли естественной смертью стариков в своих постелях. Они не пережили своих сыновей, сыновья не погибли на войне и не сидели в лагерях. За право выжить в страшные сталинские годы они не заплатили ценой предательства и доносов. Они были верующими людьми во времена безбожия. Может быть, именно вера позволила им сохранить чувство собственного достоинства и любовь к жизни в их скромном, полунищенском и незаметном существовании. Бог наделил моего дедушку большими способностями и в то же время оградил его от желания эти способности проявить, тем самым его и спас. Это судьба многих в России ХХ века.