m r o m m . c o m                    Стихотворения_и_поэмы

Андрей Корчевский

Семь стихотворений

 

Андрей Корчевский (Денвер, Колорадо, США)

 

mromm.com

Содержание

Речка.. 1

Счастье. 2

Дворик.. 2

Велосипед.. 3

Замок на холме. 4

Диалог на природе. 6

Германия.. 6

 

Речка

 

Я стал каждый вечер
приходить на уединенную скамью
возле этой рокочущей горной речки
и оставаться там подолгу,
вдыхая ни с чем не сравнимый
запах бегущей воды
и провожая глазами
никем не опровергаемое
вечное движение,
за которое Господь Бог
давно мог получить Нобелевскую премию,
если бы ее комитет

изначально не состоял
из тронувшихся умом вредителей.

Между тем темные силуэты деревьев
с каждым вечером обретали новые краски.
Соки, очевидно, бежали по стволам вверх.
На нелепо изогнутых ветках
завиднелись упругие напряженные почки.
Вскоре обещала явиться и листва.
По словам обитателей этих мест,
ожидалось бурное белое цветение,
которое должно было густо насытить
темнеющие горные склоны.

Но  со мной ничего не происходило.
Даже если бы я встал в речке по колено,
раздвинув руки в стороны или подняв их кверху,
широко растопырив пальцы
и сделав подходящее выражение лица
почки не распустились бы
на моих указательных и безымянных,
лысина не покрылась бы листьями.

В этом и состоит
глубокая пропасть
между счастливой землей,
сведущей в искусстве возрождения, 
и печальным небом,
откуда мы все упали.

 

 

К содержанию | Все поэты

 

Счастье

Когда он сделал наши тела из глины
гончарной глины,
морской ли глины,
или глины,
из которой слеплены стены неба
он продумал все до тончайшей дольки,
он разметил все мельчайшие части,
он расставил все знаки
здесь лучник, здесь крест, здесь рыба
но он не создал сосуда, чтоб помещалось счастье.

Рассмотрим, к примеру, сердце
там, в его сердцевине,
клапан: он напоминает
рот неведомой твари,
род потаенной двери,
куда мы входим, откуда выходим после,
получив по роже
или по вере. 
В сущности, сердце торгует временем в розлив,
но хранилищ для счастья в нем нет в помине.

Или вот разрез головного мозга,
где живут натурщики Иеронима Босха.
Там, где мозги,
всегда ни зги.
Голова
как клетка для божества,
где оно поет
с Пасхи до Рождества,
и ясен мотив, 
но не разобрать слова. 
Там есть серое вещество,
синее вещество,
желтое вещество
но про счастье там не вписано ничего.
   
Или те устройства для соединенья тел,
как в том конструкторе,
выступы и пазы,
когда ты находишь, чего хотел,
и мозаика совмещается без труда
но даже там, при рассмотренье вблизи, 
сосудов для счастья не найдешь никогда.

Вот почему, по примеру честных мышей,
счастье мы привязываем себе
на шею, как колокольчик или мишень.
Чтоб сподручней было стрелять судьбе.

К содержанию | Все поэты

 

Дворик

В этот игрушечный швабский город
я заехал случайно, без всякой цели,
завернул на минутку с большой дороги,
гарцуя на своей двухколесной твари,
которая слушалась постольку поскольку.
Впрочем, мы вроде бы квиты были
я овса не давал ей вовсе,
она не так чтоб тянула в гору.

И вот я свернул по улице влево,
миновал пешеходную зону
 и совсем внезапно уткнулся в церковь,
древнюю церковь, видавшую виды,
с высоченной часовней, с зеленым шпилем.
Мимо спешили мирные горожане,
меня совершенно не замечая,
ни моего двухколесного друга.
Тут под аркой я увидал ворота,
и одна их створка была открыта.
Я подумал: что, если я заеду,
не задену ли лучшие чувства паствы?
Но тушеваться не стал, заехал.

Я оказался в пространстве прямоугольном,
с четырех сторон окруженном
камнем, с прочих - землей и небом.
Передо мною был бородатый идол,
бронзовая голова святого -
просветителя: видимо, некто вроде
германского Мефодия и Кирилла.
Рядом был крест (здесь монах и почил, должно быть).
Посреди двора возвышалось древо,
величаво, безлиственно, одиноко.
И еще во дворе стояла скамейка.
Я сел на нее, прислонивши рядом
свой хрупкий посох о двух колесах.

И никого. Так я сидел, потерян,
не понимая, кто привел меня в это
место, зачем я здесь, что я должен сделать?
Кто мне тут  назначил странную встречу?
Или я приснился этой часовне?
Или некто важный, во мне живущий,
должен был приехать сюда с посланьем,
но о намеренье и о цели
позабыл поставить меня в известность
(как я не сказал бы велосипеду) 

Впрочем, я и не ждал ответа.
Вдруг наметился легкий ветер,
тронул голые ветки древа,
погнал по камню сухие листья.
И тут, над моей головой бедовой,
грянул колокол на часовне,
отбивая новую четверть.

Если был бы я, к примеру, Суворов,
мог написать я что-нибудь вроде:
на родине тело мое заройте,
а сердце в этом дворике древнем,
окруженном выцветшим камнем,
заповеданном от Божьего гнева
А велосипед (если быть педантом)
в том месте, которое подобает
непочтительной рухляди железной,
произведенной, ни дать ни взять, в Китае.

 

К содержанию | Все поэты

 

Велосипед

Я стал мечтать о велосипеде,
когда подросли мои старшие дети,
точней, когда средний из них,
Михаил,
собрался осваивать
это неустойчивое средство передвижения.

Я, как выпускник физмата,
был призван продемонстрировать
сомнительный способ удерживаться в воздухе
при помощи вращающихся педалей.
Неожиданно у меня получилось,
и мы с Михаилом стали понемногу конкурировать
за пользование его подростковым Орленком.

Вот уж действительно,
откуда что берется.   
Возможно, меня соблазняло
это смешанное чувство
скольжения или даже полета,
некоторая иллюзия приподнятости 
над окружающими прохожими,
а также удивление самим собой,
что я способен,
несмотря на врожденную неуклюжесть,
все же балансировать
на этих двух почти что цирковых колесах.

И я стал мечтать о велосипеде.
Но завести велосипед
это почти как собаку.
Дело даже не в занимаемом месте
(с учетом наших весьма скромных
жилых площадей).
Просто иметь велосипед
значило, что на нем нужно будет ездить.
А вот когда и где
вот что было задачей,
почти неразрешимой.
Не по ночам же разъезжать
по магистралям бывшей столицы!
Между тем, старшим детям теперь нужны были
другие механические игрушки,
с большим количеством вращающихся элементов.
А учить младшего было еще рано.

И вот внезапно я оказался
со своим взятым напрокат велосипедом
на пологой проселочной  дороге,
проходящей между высоких холмов,
осененной руинами 
княжеских замков неведомо какой эпохи,   
посреди просыпающегося
весеннего леса,
с водопадами, ручейками и речушками
по двум сторонам пути,
без единой живой души вокруг,
если не считать глубокомысленных коров,
нескольких неизвестно откуда взявшихся лам,
пасущихся в ограде,
да форели, совершающей свои пируэты
над водой, прозрачной до призрачности. 

Но чтобы мне оказаться здесь,
я должен был измениться весь.
Скинуть, как кожу, судьбу свою.
В аду скрываться, гореть в раю.
И все, и всех, кто был дорог мне,
оставить в горькой другой стране.
Где, что пожнешь, то не свяжешь в сноп.
Где мама спит и не видит снов.
Где мгла клубится по дворам
и Тит глядит на горящий Храм.    

Вопрос не в том,
чтобы, как говорится,
быть осторожным со своими желаниями,
поскольку они могут исполниться.
Но просто время
направлено отнюдь не вперед,
а скорее вверх,
и на него нанизаны происходящие с нами событья.
И, при надлежащем уменье,
этот лес и эти склоны
можно было разглядеть за силуэтами
того самого двора,
где мы впервые упражнялись с сыном
в премудростях велосипедной науки.
      
А если сейчас отклеить
краешек картинки,
все это нереальное лесное одиночество, 
то возможно увидеть 
и другие очертанья, окрестности и ландшафты,
но вероятнее всего - просто белый лист.

К содержанию | Все поэты

 

Замок на холме

Рыцари жили в замках.
По мере исчезновения рыцарей,
в замках поселились наследники.
И, гораздо реже, духи прошлого.
Прошлое старается не оставлять лишних следов.
Тем более, одушевленных.
Но жителям перенаселенной Земли
бывает сладко мечтать
о некоем уединенном замке
где-нибудь на горной вершине.
Здесь можно сидеть
в просторном сводчатом зале,
у потрескивающего камина,
с верными гончими возле ног,
с кубком пенящегося афродизиака в руке,
беседуя с гостями канцлером Энслином,
или графом Эберхардом,
изучая письмо с новыми планами
от Вюрттембергского архитектора Фризони, 
наблюдая в профиль за прекрасной подругой, 
лицо которой не меняется
по прошествии многих десятилетий,
и которая верна тебе,
согласно твоим предположениям.
Так и нужно жить, 
в старинном замке на холме,
а отнюдь не мотаться
по городским кварталам
в качестве вечно взъерошенного инородца,
не лопотать неблагозвучные вирши
на вымершем языке аптекарей,
не висеть над сумрачной пропастью
на жалком подобии
каскадерской веревки

Я жил тогда у подножия холма,
густо обросшего
встрепанным искрасна-рыжим лесом.
А на самой вершине 
помещались эпические развалины.
Туристов к замку не водили.
Дороги тоже толком не было.
Я все же рискнул, зачем-то прихвативши велосипед,
который затем пришлось
с сизифовыми усилиями толкать в гору.
Между деревьями виднелись
уже совершенно расцветшие склоны
соседствующих холмов,
испещренные замысловатыми водопадами.
Тропа сужалась.
Наконец подъем стал
для моего неоседлого велосипеда
непроходимым окончательно.
Вздохнув, я оставил железного ишака у дороги
(полагая, что только демонам
может взбрести в голову
стибрить его и тащить на себе обратно вниз).
Внезапно стало светлей,
повеяло сквозняком.
Я увидел вблизи каменные стены,
вырубленные из белесого камня,
который остался этим местам в наследство
от неизвестного мезозойского моря.
Далеко внизу был крошечный городок
и церковь с треугольным куполом на часовне.   
Я вошел в замок через подразумеваемые ворота,
которые, в связи с физическим отсутствием,
не издавали и необходимого скрипа.
Я оказался в пространстве,
обладающем стенами и окнами, 
но удивительным образом  распахнутом сверху,
словно Господь Бог
открыл  крышку посмотреть
да и выкинул ее за ненадобностью.
Винтовые лестницы вели вниз, в темную ощеренность земли.
Под ногами были трава и камни
в своем торжествующем симбиозе.
Веяло холодом
из помещений с решетчатыми окнами,
с двойными железными дверьми.   
Все было прожито и забыто,
все осталось у подножий,
в детстве или юности,
в другой жизни, 
в былых воплощениях,
в книгах, которые уже никогда не будут написаны.   

Возведенный десять столетий назад,
к середине тысячелетия
замок стал 
просто тюрьмой местного значения.
Впрочем, здесь провели время многие знаменитости 
канцлер Энслин и граф Эберхард,
любовница герцога
княгиня Гравениц,
а также неизвестно в чем провинившийся
главный архитектор Вюрттемберга кавалер Фризони.

А достославный драматург и поэт
Филипп Никодимус Фришлин,
некогда прогремевший
пьесами для театра,
а затем изгнанный отовсюду
за дурной характер
и крайнюю неуживчивость,
шатавшийся по германским городам
и декламировавший латинские вирши
на рыночных площадях,
строчивший то сатирические опусы,
то прошения о денежном вспомоществовании
от героев своих сатир  - 
сей средневековый мастер из Тюбингена
был в конце концов заточен
в этот самый замок на холме,
откуда однажды решил сбежать
с помощью связанных между собой прохудившихся простыней
через узкое крепостное окно,
решетки которого, по всей видимости,
были проницаемы для сварливых поэтов,

однако благополучно  сорвался в пропасть
прямо над местом парковки моего велосипеда
и погиб ранней весной,
в тысяча пятьсот девяностом году,
в возрасте сорока трех лет.

 

К содержанию | Все поэты

 

Диалог на природе

Видел аиста.
- Видишь,
аист,
я доктор Фауст.
В тайны миров вторгаясь,
смысл их постиг я, каюсь,
и мне теперь за это
мстит первобытный хаос.    

Тот отвечал мне:
- Фауст,
видишь, я бодр на зависть,
даже изящен где-то.
Крепнет душой и телом
тот, кто займется делом.
Жабу найду ль какую,
выловлю и питаюсь.
А о мирах тоскую
в меру.
Мотаешь на ус?

К содержанию | Все поэты

 

Германия

Очнешься в три утра и к окнам подойдешь:
все склоны в яблонях, как в гнездах лебединых.
Ночь дышит скошенной травой. И дождь не дождь,
но кратко простучит небесный капельдинер.

Как странно твой пейзаж в мою судьбу проник,
всей Божьей щедростью щебечущая местность,
край, где впервые вплел тот самый чаровник
немецкую весну в славянскую словесность.

Уходят корни вглубь глотнуть живой воды,
ветвям до облаков дотронуться так просто,
и тонкая кора но разные плоды:
то строки Фауста, то гроздья Холокоста.

К содержанию | Все поэты