m r o m m . c o m                    Стихотворения_и_поэмы

Эдуард Прониловер

Поэма без героев (публикация к юбилею великого поэта)

Эдуард Прониловер (Лос-Анджелес, Калифорния)

 

mromm.com

Содержание                                 

К юбилею великого поэта.. 1

ПОЭМА БЕЗ ГЕРОЕВ.. 6

Глава 1. 6

Глава 2 (неоконченная) 21

 

 

К юбилею великого поэта

Историческая справка только для моих читателей

 

Я опоздал. И не просто опоздал. Вообще бы не вспомнил, если бы не Авигдор Либерман министр иностранных дел Израиля. Он на днях с господином Путиным встречался и сообщил ему, что пушкинский юбилей (210 лет со дня рождения) в Израиле отмечается шире, чем в России. Что он имел в виду под словом шире ума не приложу. Где ж в Израиле столько места взять, чтоб шире, чем в России? От Хайфы до Эфиопии, что ли? И всё равно шире не получится. Кстати, об Эфиопии. Чтобы окончательно унизить российского премьера, Либерман, намекая на арапа Абрама, сказал Путину, что Пушкин был потомком эфиопских евреев. На какие раскопки и документы намекал Либерман осталось загадкой. Само-то имя ни о чём таком ещё не говорит, потому что, во-первых, в Россию мальчик попал как Ибрагим, это уже Пётр при крещении назвал его Абрамом, так как в те времена имя это ещё не было синонимом всех еврейских мерзостей. Ну а во-вторых, не в одних лишь протестантских странах, но и в некоторых русских православных семьях уважение к Библии бывало столь значительным, что сыновей упорно продолжали называть Абрамами даже тогда, когда имя это уже вконец испортилось и ничего хорошего за пределами родной деревни ребёнку не сулило. Правда, когда журналисты припёрли Либермана к стенке, то он, как все люди с подобными фамилиями, сразу стал изворачиваться и сказал, что пошутил насчёт еврейского происхождения русского поэта Пушкина. Но слово не воробей, и теперь уж точно придётся что-то раскапывать. Или кого-то.

Вообще-то, положа руку на сердце, дата не бог весть какая. В смысле не бог весть какая круглая. Это вам не двести и не триста, и даже не двести пятьдесят. Но в связи со всеми этими ганнибалами и либерманами, я вдруг вспомнил, что и в моей малозаметной (даже для меня самого) жизни была однажды попытка приблизиться к африканскому гению вступить в диалог похвалить его за что-то словом, пообщаться, потому что поэта Пушкина я и тогда очень любил, а биографиями писателей, слава Богу, никогда не интересовался, потому что к написанному это всё равно ничего не добавляет, а впечатление испортить может.

Короче, стал я писать поэму. И хотя назвал её Поэмой без героев, частично слямзив название известной поэмы Ахматовой, но на самом деле там оказалось целых пять героев: четверо люди, а пятый дом. Двое из людей всем хорошо известны. Это Пушкин и Гоголь. Читателю этих строк, по неизбежности, известен и третий герой это я, фигурирующий в тексте хоть и безымянно, зато как герой лирический. А вот четвёртого человека придётся, очевидно, представить, потому что молодые люди могут и не знать этого имени. Звали того человека Георгий Мокеевич Марков. Он тоже писал книги, главные из которых монументально-эпохальные, улетевшие в телесериалы, романы о Сибири, написанные методом идеологического, или кошачьего, реализма (который лишь по ошибке принято именовать социалистическим реализмом[1]). Но гораздо более существенным для самого Маркова, а тем более всех читающих на территории СССР, являлось то обстоятельство, что много лет он был, как тогда выражались, старейшиной советских писателей, то есть человеком № 1 в советской писательской иерархии. По этой причине Георгий Мокеевич был, прежде всего, политическим деятелем, и только потом всем остальным: человеком, гражданином, семьянином, другом, автором своих книг и т. д. А уж так получилось на нашей второй исторической родине, что в последние десятилетия политические деятели остаются в памяти современников не столько своими делами, сколько словами, то есть всякого рода высказываниями. Горбачёв, Лигачёв, Черномырдин Я бы их всех с радостью процитировал но сколько ж можно? Только одно, для примера: Процесс пошёл и всё. Уйдут поколения, сотрутся имена, забудется Перестройка а слово останется. Даже два слова. Ведь и Леонида Ильича мы уже сейчас помним только по словам, им когда-то произнесённым. Точнее, по непроизнесённым словам. То есть, по тем словам, которые он не мог правильно произнести по вине кремлёвских врачей.

Георгий Мокеевич был в этом смысле типичным русским политиком последней четверти двадцатого века, хотя с челюстями у него, слава богу, всё было в порядке, и говорил он пусть не громко, но внятно. Врать не буду: монументальных романов его я не читал. Зато знаменитые когда-то телесериалы по этим романам видел. Но вот беда: ни одного фрагмента припомнить не могу. То есть, вообще ни одного. Такое впечатление, что и был-то всего один фрагмент, а менялись только световые эффекты, да ещё камера то наезжала, то отъезжала. Но, как мы только что определились, дела для политиков дело последнее. В нашем случае важно то, что вот уже более четверти века в редкой беседе с моими московскими друзьями мы не вспоминаем Георгия Мокеевича и его грандиозную речь на последнем при жизни Брежнева съезде КПСС, когда бесстрашный кормчий советской литературы поведал залу, что все успехи социалистического строительства в нашей стране, все достижения её внутренней и внешней политики наши люди неразрывно связывают с руководящей деятельностью партии, а если говорить по-простому, по-писательски с именем Леонида Ильича Брежнева. Выделено, как Вы догадываетесь, то, что я запомнил дословно или почти дословно. Но что касается по-простому, по-писательски то за эти слова ручаюсь головой: ОН СКАЗАЛ. Эта фраза перевернула нашу жизнь, наше общение. Ведь раньше считалось, что если по-простому то это по-рабочему, в крайнем случае по рабочее-крестьянски. И хотя жизнь куда нас только ни забрасывала в поисках куска хлеба и свободного времени, но в глубине-то души мы всё равно считали себя писателями, а писатель это всегда непросто, всегда сложно, а иногда, не побоюсь этого слова, недоступно. Поэтому, дабы соответствовать своему призванию, мы старались выдерживать наше общение между непросто и недоступно. Как говорится, назвался писателем полезай в кузов. Так и сидели мы в этом оторванном от реальной жизни кузове, пока Главный Писатель нашей родины не объяснил нам, что не фига нам выпендриваться и напрягаться, что писатель и простота близнецы-братья, и всё, что по-писательски, всегда по-простому. Таким вот, извините за тупой каламбур, непростым политическим деятелем остался в моей памяти Георгий Мокеевич Марков. И хотя героем моей поэмы он стал где-то за полгода до своей исторической речи в Кремле, но интуитивно я уже тогда понимал, о ком идёт речь, и старался придать этому образу эпические черты.

 

К содержанию           |          Все поэты

 

Про пятого героя, дом, тоже надо сказать отдельно. Во-первых, он герой многих литературных произведений, не только моей поэмы. Во-вторых, никто не знает, сколько ему ещё суждено просуществовать (рассказывают, например, что он становится всё более шикарным и всё менее литературным), и если, скажем, моя поэма намного его переживёт, то в какой-то момент никто, кроме крайне узких специалистов, вообще не поймёт, о чём здесь речь. Ну и, наконец, сейчас тоже не каждый знает, что ЦДЛ это Центральный Дом Литераторов, расположенный на той же самой улице и неподалёку от того самого места, где жили Гончаровы, с которыми в своё время, благодаря хорошо известным обстоятельствам, породнился Александр Сергеевич.

Мы с друзьями любили этот Дом. В литературу нас не пускали, в Союз писателей тоже не пускали, и долгое время фактически, всю молодость ЦДЛ был единственным пятачком советской литературы, куда уж совсем не пускать нас они не могли. Старались, конечно, людей для этого нанимали. Был там Администратор, имя которого я давно забыл, а фамилию не знал никогда. Рассказывали, будто прежде он пел в Краснознамённом ансамбле песни и пляски Советской Армии имени А.В.Александрова. А потом то ли голос стал неуставным, то ли в запас уволился. Короче, на мою беду кто-то пристроил его на эту беспокойную должность. Как дверь открою он там торчит, как специально ждёт. Хорошо соврать удавалось редко, и чаще всего, униженный и посрамлённый, я разворачивался на 180%, унося за спиной торжествующий взгляд этого краснознамённого хориста в отставке. Особенно обижало то, что был он примерно моей комплекции, но ещё ниже ростом. То есть, для мужчины хуже не придумаешь. Добрые люди меня утешали, что он и лицом пригож, и человек хороший Мол, просто должность такая с него же требуют. Так оно, скорее всего, и было, но я запрещал себе ДАЖЕ ДУМАТЬ ОБ ЭТОМ. Для меня он был абсолютным физическим уродом с такой же поганой душой.

А потом я познакомился и подружился с Таней Луковниковой, работавшей в аппарате Московской писательской организации, и власти чудовища пришёл конец. Я произносил волшебное слово, и Сезам открывался. Администратор смотрел на меня с ледяной ненавистью, но попереть против такой фамилии не мог. Иногда Тани не было в кабинете, но не побежит же он проверять Хороший пароль придумали! слышал я вдогонку, радуясь, что есть хоть кто-то на этом свете, кто вынужден смотреть на меня снизу вверх, а не наоборот, как это обычно бывает. Я заходил к Тане отметиться, переброситься парой слов и договориться, когда мы будем пить кофе. Потом шёл в Пёстрый зал или подвал пить пиво.

Я вот подумываю иногда: а чего я, собственно, без конца шлялся туда? Какой такой Золотой Ключик искал в этой харчевне Трёх пескарей, где большие писатели появлялись не часто, а в основном, помимо тутошних тружеников, ошивались такие же, как я, да ещё пьяные идеологи делили за водкой будущие тиражи своих произведений, да всякая нечисть с нечестью устраивали сходы пообсуждать заговоры Мировой Закулисы и в очередной раз, пробежавшись по поздней античности и вперёд, найти комфортное и универсальное объяснение своим неутолённым амбициям? Ну, зачем приходил? Надеялся приобрести полезные связи? Ерунда, я знал, что никаких связей я там никогда не приобрету. Приходил кого-то встретить, с кем-то пообщаться? И это ерунда, потому что домашнее общение всегда было на много порядков душевнее и значительнее. Так чего ж, спрашивается, тогда? За каким хреном?.. Власть Видимости. Власть Подобия. Власть Внешнего Сходства. Мир этого дома был переполнен зрительными и звуковыми образами из мира НАСТОЯЩЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ. И поэтому любой неформальный приход туда, тем более сопровождаемый разговорами о стихах и поглощением пива, создавал иллюзию твоей личной творческой приобщённости к литературному процессу страны, в которой ты родился, жил и которую действительно любил, никогда не отождествляя её с тем, что одни называли дерьмом, другие отдельно взятыми недостатками. (Шла холодная гражданская война, и лексика имела ярко выраженную классовую окраску). Как известно, сила иллюзии в том, что она порождает реальные чувства. ЦДЛ давал мне короткие передышки в той войне: все странности и несоответствия пройденного мной пути на какое-то время чудесным образом исчезали, и наступал Час Истины, даря оправдание всей прошлой и будущей жизни.

Ну вот и всё, что я хотел предварительно сказать о героях поэмы. Между прочим, второй её вариант был опубликован (под другим названием и с надписью под названием: Фрагменты поэмы) тоже в год пушкинского юбилея, десять лет назад, в моей первой книге Ковчег (сама книга поступила в типографию в конце 1998 г.) Для второго варианта там была сделана следующая сноска:

Это действительно только фрагменты поэмы, написанной почти двадцать лет назад (первая глава полностью, а вторая примерно, на четверть), когда у меня был период Большой депрессии, что, как говорится, наложило отпечаток. Через какое-то время не только отдельные строки этого текста, но и многое в самом авторском, то есть моём, подходе стали вызывать у меня сохранившиеся отчасти до сих пор сомнения и даже возражения с точки зрения литературной этики. Тогда я попробовал сделать новый вариант поэмы, более традиционный и менее разухабистый: значительно сократил текст и внёс в него ряд изменений, объединив при этом обе главы, написанную и начатую, в одну. Как нередко бывает в таких случаях, исправленный вариант поэтически оказался гораздо слабее оригинала и, к тому же, представляет собой фрагменты поэмы даже чисто формально, как литературный вид, а не только потому, что он смонтирован из отрывков из ранее созданного. Впрочем, я не исключаю, что страхи мои надуманны и изначальный вариант этой поэмы, вначале называвшейся Поэма без героев, вполне пристоен, хотя и несколько фриволен. Тем не менее, к его публикации в настоящее время я не готов. Но и совсем отказаться от Фантазии в своей первой публикуемой книге тоже не могу. Поэтому предлагаю фрагменты.

Это я написал тогда десять, даже одиннадцать, лет назад. Если быть до конца честным, то сейчас я уже ни в чём не уверен. Говорите, оба варианта никуда не годятся? Не стану спорить. Но так как один из них всё равно уже давно опубликован, то надо просто восстановить справедливость (по крайней мере, в отношении первой главы, так как вторая, неоконченная, целиком вошла в опубликованный вариант).

 

3 июня 2009 года

 

[1] Если все книги на Земле, написанные этим методом, собрать воедино, то окажется, что реализма там кот наплакал, а социализма и того меньше на кошачью слезу не наберёшь.

 

К содержанию           |          Все поэты

 

ПОЭМА БЕЗ ГЕРОЕВ

ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЙ ВАРИАНТ

 

Глава 1

Ну и виды! Ну и ночки!

Полны зелья пузырёчки.

Пей, читатель дорогой,

из посуды круговой.

 

Мне пора. Копытит бойко

незаезженная тройка.

Понесётся пыль да прах:

Колька Гоголь в кучерах!

 

Разворачивай к Никитской

Нет кнута работай пицкой.

Думаешь, приглашены

к Гончаровым на блины?..

 

Дудки! Там, где жили тёщи,

нынче кое-что попроще.

Видишь, парень, бел как мел,

выступает ЦДЛ.

 

Что за дом? Вопрос не частный.

Лучше помолчи, несчастный.

Домик этот не простой:

там не всякий на постой.

 

Навестим, перед отъездом?

Он всего с одним подъездом

(с этой, впрочем, стороны).

Перед дверью все равны.

 

Ну и виды! Ну и ночки!

Эй, ямщик, побойся кочки.

Ни к чему нам здесь вираж.

Тпр-ру-у-у-у, едрёный экипаж

 

Скачет мука. Плачет муза.

Спит Правление Союза.

Я всего на пять минут.

Может, кто одолжит кнут?

 

Вход, конечно, не свободный.

Стражник спит что гусь холодный,

но, почуяв чужака,

приподнялся с лежака.

 

Что за диво? Издалёка?

Да не то чтоб воля рока

Но не спрашивай, зачем.

Где у вас тут с буквой М?

 

А Ну что ж, по этой части

все писательские страсти.

Если пишешь заходи,

тоже что-то нацеди.

 

Я вошёл. Мелькают тени...

Кто здесь? Батюшков? Катенин?

Или Дельвиг молодой

водит мёртвой головой?..

 

Нет, какие-то другие,

в сны спелёнуты тугие

так, что и не продохнуть

еле двигается грудь.

 

К содержанию           |          Все поэты

 

Сон какой-то одичалый

без конца и без начала.

Что за странный это дом?!

Не Содом и не роддом...

 

Дремлет мука. Дрыхнет муза.

Спит Правление Союза.

Тьма клубится за окном.

Над разорванным сукном

 

меж цветных свечных огарков

спит родной товарищ Марков.

Что-то воткнуто в нутро.

Может, Гоголя перо?

 

Спит, как в собственной квартире.

Далеко здесь до Сибири,

где его герои в ряд

железяками гремят.

 

Отойду, спасая душу,

сон чудесный не нарушу

пусть летит по острию

прямо в нужную струю.

 

Вдруг услышу кличут в доме:

первый номер сотый номер

Позолотой вдоль стены

не пришедшие с войны

 

спят, разбитые по буквам.

Но, поверьте, этих мук вам

ни один здесь не желал...

Что за церемониал?!

 

Разве же инициалам

по чужим и пёстрым залам

не смертельно кочевать?

Некому их врачевать

 

Я прошёл, как по пещере,

и стою у той же двери;

тот же стражник бодро спит.

Гоголь ждёт. Луна горит.

 

Ну и виды! Ну и ночки!

Соль земли съедает почки,

и в сияньи голубом

бьёт Земля о Млечный лбом.

 

Со звезды далёкой свесясь,

ангел крылышками месяц

очищает. Сор да соль.

Плачет скрипка. Си-бемоль!

 

И стихают наши боли

так целебны си-бемоли.

В эту царственную ночь

я бы царску дочь не прочь,

 

я бы так её помучил!..

Как ты думаешь, мой кучер?

Ну а Кольке ни к чему.

Если б мёртвую ему!..

 

Оттого к своей царевне

по привычке самой древней

не ревную я его.

Мчится тройка. Никого!..

 

Ну и виды! Ну и ночки!

Чутки, как радиоточки.

Искрит бедная земля.

Правь левее, Николя!

 

Не леви, мой друг, направо.

Делать нечего там, право,

образцовому хохлу,

не обученному злу.

 

Там Тузы воруют в Главках,

там жиды торгуют в лавках,

там такие страсти, брат,

что и смерти будешь рад.

 

Но на эти речи бойко

отвечает друг мой Колька:

Ты, сопля, в глухой ночи

ехай тихо и молчи.

 

Что нам лавки! Что нам Главки!

Это всё собачьи гавки.

Я ведь еду не свищу,

а наеду не спущу!

 

Чтоб в огромном страшном зале

все писали и писали

Уж наеду не спущу,

трупным зельем угощу

 

Я молчу. Маячат ёлки.

Волки распускают толки.

Лес дремучий обступил,

хрюкнул в дебрях зверь-дебил...

 

К содержанию           |          Все поэты

 

Столько страху, столько вони!

Не храпите, буйны кони.

Ни двора и ни кола,

только я да Николя.

 

Лишь на небе необъятном,

где полезное с приятным

я б мечтал соединить,

жизни расцветает нить.

 

Белоручки-самоучки,

там на небе пляшут тучки,

тучки с бархатным брюшком,

тучки с маленьким грешком.

 

Как счастливые народы,

тучки водят хороводы.

Тучки пляшут и поют,

и поштучно слёзы льют.

 

Ай вы, тучки, мои тучки,

вы кокетливые злючки...

Тучки с кочки прыг да скок

добрым молодцам урок.

 

Вдруг остервенели кони,

словно мы в запретной зоне,

понеслись на всех парах,

и меня трах-тарарах!

 

как о явор долбануло!..

Взвился ввысь я, как Вакула;

мутно небо, ночь мутна,

уж не бесов ли страна?

 

Где вы, где вы, мои клячи?

Слышу визг я поросячий:

вон поганец молодой

женин хвост поджёг звездой.

 

Ведьма рожу мажет хною...

Что там блещет подо мною?

То ли дьявол на санях?

То ли Петербург в огнях?

 

Чёрт смеётся, сердце бьётся,

ах, когда ж оно уймётся?

Я лечу, лечу, лечу

в лапы старому хрычу.

 

Щурит зенки воровато

царь разгула и разврата.

Я лечу, лечу, лечу

ни-

че-

го

я не хочу.

 

Си-бемоль бы! Или соль бы!

Жар мольбы у малой просьбы...

Присмирела вышина.

И такая тишина,

 

что мой облик, белый в доску,

мягко шлёпнулся в повозку.

Поморожена трава,

кони тронулись едва...

 

Но-о-о-о кричит им голый Гоголь.

Ты от Чёрта, что ль? От Бога ль?

Служишь-пишешь ты кому?

И разделся почему?

 

Но безмолвствует возница:

знать, болеет поясница.

Продолжают кони путь.

Дальше едешь тише будь.

 

Вот луна, теплынь, поляна.

Я трясу вельможна пана:

Старший брат мой по перу,

глянь, приехали, не вру.

 

Дом старушкин! Пруд лягушкин!

Видишь негра? Это Пушкин!

Пушкин, Пушкин, погоди!

Не съедим, сюда поди.

 

Я с одним тут малороссом

прикатил к тебе с вопросом,

потому как малоросс

до вопроса не дорос

 

Оглянулся Александр

и расцвёл, как олеандр,

к нам подходит, мал да ал;

видно, Гоголя узнал.

 

А, хохол? Привет на воле.

Подарить сюжетик, что ли?

Що ж ти, рiдний, як сам бiс

на оцей чiвряк виліз?

 

К содержанию           |          Все поэты

 

Ну давай, что ль, тощи мощи

под покров угрюмой нощи,

а потом в избу айда.

Прихвати с собой жида,

 

чтобы тоже был заметен

средь литературных сплетен.

А литература ложь:

пишешь, пишешь и помрёшь.

 

Ты ведь сам изрядный мастер,

жирно цедишь, как фломастер;

а дурак, видать, большой,

коль за мёртвою душой

 

проскакал, скажу, немало.

Или там их не хватало?

Вон куда всех занесло

ёбаное ремесло!..

От последнего прикола

разобиделся Никола:

всё же тоже из панов,

хоть приехал без штанов.

 

Мы на ярмарку сорочью

собирались этой ночью,

ну а здесь вороний грай.

Смотрит Коля-Николай,

 

весь надулся, как бульдозер,

и ни шагу с вещих козел.

А поэту хоть бы хны,

словно нет за ним вины:

 

Да слезай, казак, не мучай.

Видишь, обложило тучей?

Ветер воет. Стало быть,

буря мглою будет крыть.

 

Ох и виды, ох и ночки

Это, Гоголь, не в Опочке:

Ну-ка, Феня, je vous pris,

спинку барину потри!

 

Там и баня, там и Феня,

и настойка из ревеня.

Славно с веничком, с парком,

да и Феню

ку-

выр-

ком

 

А уж после блажь, истома

и на скакуне до дома,

где опять зажглись огни,

провожая наши дни

 

Знаешь, после хамской морды,

ахи, охи, клавикорды,

парк старинный, даль, рассвет

и Mademoiselle Annette

 

Это ль, Господи, не благо?

Так зачем перо, бумага?

Правый суд? Неправый суд?

Так и так башку снесут.

. . . . . . . . . .

Ну-с, прошу вас По избушке

Уж затеплились гнилушки.

Дождь расплылся по стеклу.

Няня с прялкою в углу.

 

Или это пляшут тени?

Дельвиг Марлинский Катенин...

Вон Рылеев-кровосос

Войнаровского принёс.

 

Что за страсти ломовые,

дурачок с петлёй на вые?

Ну такая скорбь в глазах!..

Лучше в поле, при азах.

 

Что ж, садитесь, кто не Каин,

приглашает нас хозяин,

будем пить, табак курить

да о деле говорить.

 

Стол большой, а вот и жжёнка.

Это забегает жёнка,

если сплю или темно:

так уж договорено.

 

Тут пожаловалась как-то,

государи, мол, без такта

и опять зовут на бал.

Что мне делать, Ганнибал?..

 

Пустячок, а всё же славно,

что Наталья Николавна

не к Ланскому, а ко мне...

хоть во тьме или во сне.

 

К содержанию           |          Все поэты

 

О, когда б не тяжкий жребий

смех ослиц и рёв жеребий...

Ну а маленький Дантес

ни при чём. Я сам полез.

 

Что мне сплетники, повесы,

если ночью воют бесы,

в запредельные миры

увлекая средь игры!

 

Что мне состраданья мины,

если чернь и свет едины,

и в пустыне мировой

только Таша, ангел мой...

 

Выпьем, братия, по чаше,

позабудем судьбы наши;

а литература ложь:

про-

па-

дай за медный грош.

 

Что Фонтан, Онегин, Пленник?!

Разве это из-за денег?

Или Господи, прости!

дух от скверны упасти?..

 

Всё тщеславные проделки,

чтоб таращили гляделки

на проститулярный лист:

Ай да автор-скандалист!..

 

Правда, слышал, нынче слогом

обложили, как налогом.

Изменился, говорят,

простодушный наш обряд.

 

Слышал даже, что на форму

смотрят, будто на проформу.

Всем, как хлеба каравай,

биографию давай,

 

биографию и личность;

остальное всё вторичность.

Бедный, бедный русский слог,

твой классический урок

 

(плод не наших ли стараний!?)

уж забвения на грани.

Как считаешь, Николай?

Ну-ка, лей, не разливай!..

 

Я вскочил: Позвольте, Мэтр

(Тут в окно как дунул ветр,

тени взвыли и гурьбой

понеслись печной трубой.)

 

Вы кишите в мемуарах,

мельтешите на бульварах.

Кто герои литмолвы?

Гоголь, Лермонтов да Вы.

 

Александр выпил жжёнки,

крошки отряхнул с мошонки

и заметил, полупьян:

Есть тут, брат, один изъян.

 

В бронзе я и в позолоте,

и в тиснёном переплёте,

но стеснённому уму

штуки эти ни к чему,

 

а посмертные тем паче...

О сомнительной удаче

ты сейчас заговорил;

лучше б жжёнку с нами пил.

Странной юности броженья,

слёзы до изнеможенья,

сыр, шампанское, лафит,

roast beef, кровию облит,

 

и, взлелеянный Парнасом,

пунш зажжённый с ананасом,

а ещё пыланье уст,

глазки, зубки, шейка, бюст

 

нет надёжнее укрытья

для духовного развитья.

А литература ложь,

просьбы, униженья сплошь,

 

плод иллюзии горчайший.

Что нам цензор высочайший?!

Заведётся в горле гарь

не спасёт и Неба Царь...

 

Тут избушка задрожала,

нечисть в печке завизжала,

и вошёл, буян и лих,

тот, кто в ЦэДээЛе дрых.

 

К содержанию           |          Все поэты

 

Пушкин: Проходи, Георгий.

Это, брат, не в вашем морге.

Жжёнку будешь или квас?

А Георгий: Was ist das?

 

Слёзы до изнеможенья

это ежели сраженья.

Мир борьба идей и тем,

вдохновений и систем.

 

Сразу под передним краем

свой народ мы подпираем,

и словес металл и лом

есть борьба добра со злом.

 

Пушкин: Ты в своём уме ли?

Или все там очумели?

Иль проклятье вдоль чела?

Иль не баба зачала?

 

Это же литература!

Это не комендатура,

не генштаб, не военторг

Что с тобой, mon cher Георг?

 

Разве слог поступку равен?

Эх, не словолома ржавин,

одного боится зло:

ежли ломом да в ебло.

 

А изящная словесность

ныне ставится в известность,

что не надобно опять

ей людей разъединять.

 

Лучше выпей жжёнки, Жора;

оставайся за спецкора.

Ничего, что те слова

здесь утратили права.

 

Мы с Николой не подмога ль?

Как ты думаешь, Ван Гоголь?

Ну а Гоголь весь горит.

Чуден Днепр, говорит.

 

Чуден Днепр да и только.

Что с тобою, Коля, Колька?

Не температура ли?

Не литература ли?

 

Ну и виды! Ну и ночки!

Говорит, ни дня без строчки,

а пока, друзья, этап... [1]

И пошёл по лесу храп.

. . . . . . . . .

Я добавочно киряю,

дверь тихонько отворяю.

Девять стрелок на часах,

где-то в тёмных небесах

 

чёртик в человечьей шкуре

скрылся на звезде Меркурий

и доволен оттого,

что на свете нет его...

 

Отвернусь а он, поганец,

уж бесовский кружит танец.

Кожа словно шелуха.

Далеко ли до греха?!

 

Ах, друзья мои во сраме,

всё, что происходит с нами,

плод фантазии чужой,

покрывающийся ржой.

 

Я не знаю, Боже, тем ли

Ты доверил эти земли:

то в огне мы, то в броне,

то как петухи на пне...

 

И пииты, и завлиты

все по смерти будут квиты.

А литература ложь:

тем доложь, а тем заложь,

этот вождь, а этот вошь,

и делёж, делёж, делёж!..

 

Унесите меня ноги

за Днепровские пороги:

там средь ягод, звезд и хат

чуден Днепр, говорят.

 

Буду плакать у водички,

вспоминая черевички

ясной девицы-красы

да Тарасовы усы...

 

Изумрудный мрак дробится.

Подари мне сон, водица,

не простой, не золотой,

а с красавицею той...

 

[1] Этап м. франц. привал, роздых на походе, дневка, ночлег (из толкового словаря Владимира Даля).

 

К содержанию           |          Все поэты

 

Это нежное, оленье,

вечное успокоенье

средь глубоководных глыб,

вьюнных трав и чудных рыб.

 

Ни вороньи разговоры,

ни разломанные горы

не тревожат глубину,

не скользят лучи по дну...

 

Может, некто есть, щадящий,

кто, увидев мир пропащий,

молвит Слово, и оно

опускается на дно?

. . . . . . . . . .

Тишь. Волна. Подул с Мясницкой.

Отразился на Никитской

чей-то бывший особняк,

да зачумленных коняг

 

тройка, кучер голоногий,

да ещё мой стих убогий,

непочтительный к Отцам

Отразился я и сам.

 

Вот искусное движенье

собственное отраженье

я в горстях едва держу,

сам собой не дорожу...

 

Я не знаю, Боже, кто Ты

и о чём твои заботы.

Состраданья ли Ты зрак

иль снегоподобный мрак?

 

В Бездне Ты ль нас не отметил?..

Так спрошу. Ответит ветер.

Ветер... И гряда к гряде

листья мчатся по воде.

 

К содержанию           |          Все поэты

 

Глава 2 (неоконченная)

Сон Гоголя

 

Листья. Смятые растенья.

Спит, как пуля, неврастеник.

За печной трубой паук

бывший кандидат наук

 

объясняет соне веско

все опасности гротеска;

дескать, оченно стара

эта русская игра.

 

Начинаешь первым томом

кончишь сумасшедшим домом.

Там, в шинель уткнувши нос,

по бессмертью глупый кросс

 

продолжаешь без препятствий

для читательских приятствий,

для своих загробных мук,

всё вещал кандид. наук,

 

ну а дьяволу потеха...

И упал с трубы от смеха.

Встал поэт. Протёр глаза:

Не припомню ни аза.

 

Жар по горлу. Скарлатина?

О, какая паутина

надо мною сплетена...

потолок... и вся стена.

 

Прочь, лоснящиеся лица...

Уж не сплю, а всё как спится.

Сон все думы растрепал.

Кто-то, кажется, упал...

(Нагибается.)

 

Паучок какой-то странный,

череп лысый и пространный.

Впрочем, тоже Божья тварь.

Ну, давай отселе, жарь.

(Щелчок.)

 

Паучок подпрыгнул, взвился,

в гневе кренделем завился

и, как заяц по грибы,

опрометью из избы...

 

Вслед за ним выходит Гоголь,

мало ли плутает, много ль

по оврагам да пенькам,

по гнилью да облакам,

 

но заходит в город стольный,

славы Гоголя достойный,

где о нём гудит молва,

даже памятника два.

 

В ностальгическом угаре

на Суворовском бульваре,

наконец, и дом нашёл,

где еще с ума сошёл.

 

Вот и памятник чудесный

и не глупый, и не тесный.

Чья же выдумка сия?

И не лишний ли здесь я?..

 

Вдруг (бывает ли что гаже?!)

собственные персонажи

с пьедестала прыг да скок:

Здравствуй, Гоголь-голубок!

 

Что за шутки! Ты и лишний?!

Лучше расскажи, что слышно

там, за гробовой доской.

Всё ли пьют, как на Тверской?

 

Всё ли пляшут, как Хамовня?

Все ли там взаправду ровня?

Аль кто беден невзначай

и морковный хлещет чай?..

 

Засмеялись, закружились,

где-то текстами разжились

и читают на ура!

Миргород и Вечера...

 

Но, потребовав приличий,

выступает городничий:

Ты, брат... этого... того...

ежли встретишь Самого,

 

пролетаючи над бездной,

ты уж не забудь, любезный,

может, место... али как...

Я тут, брат, среди макак

 

сам похож стал на гориллу...

по нутру... да и по рылу.

Так что... ежли что к чему...

я... признательно приму...

 

Даже если просто печка,

баба тёплая и свечка,

чтобы бабу освещать

и в урочный час стращать...

 

Ты прости мне эти мысли.

Видишь ли, в каком-то смысле

должен править нами страх;

человек... он... вертопрах...

 

и хотя в своей берлоге

всей душой скорбит о Боге,

даже мыслит за Христа,

но снимать его с поста...

 

...и не лень да неохота.

Лучше наблюдать из грота,

как от головы до пят

он расхристан и распят.

 

Чур меня! воскликнул Гоголь,

смерть ли звать, просить подмогу ль?

Прочь, незваная родня!

Что ещё вам от меня?..

 

Вздрогнул каждой жилкой в теле

и проснулся в самом деле.

Рядышком свеча горит,

Марков пьёт[2] и Пушкин спит.

 

Сентябрь октябрь 1980

 

[2] Прошу не делать далеко идущих выводов: это всего лишь метафора. Я Георгия Мокеевича лично не знал и никогда ничего о Маркове-человеке не слышал и не читал.

 

К содержанию           |          Все поэты