m r o m m . c o m                    Стихотворения_и_поэмы

Борис Штейн

17 стихотворений

 

Борис Штейн (Лос-Анджелес, Калифорния)

 

mromm.com

Содержание                                 

Вечер. 2

Holidays Season. 2

Что делает поэт в Sorrento Valley?. 3

Пора накинуть плащ и крылья распустить. 4

Под этим облаком, нахлынувшим волной. 5

Эстонский пригород замрёт в мелькнувшем.. 5

Две встречи.. 6

Вечер. 9

Речные стихи. 10

1. 10

2. 11

3. 12

4. 12

5. 12

7. 13

8. 14

 

 

Вечер

           

Одинаково в первой стране и в последней стране

надвигаются вечер и сумерки. В их глубине

сочинитель подвержен закату и свежести. Дрожь

пробегает волной. Так  у Фета волнуется рожь,

а у Бродского лавр, но с известною долей свинца.

Так сжимается время, приметы раздав до конца.

А порою охватит, прильнет неземной холодок

и в предчуствии вечном притянешь случайный снежок

или сладкие липы в распахнутом млечном окне.

Это все невозможней, сильнее в последней стране.

Это все чтоб уткнуться в тяжелый седой воротник,

чтобы старый хозяин к двойным переплетам приник

и, раздвинув потемки, попробовал снова сложить

тот же рай или ад по привычке посмертно любить.

 

2003

 

К содержанию           |          Все поэты

 

Holidays Season

 

Где легкие кресты

и древние раскопы,

встают аванпосты

красавицы-Европы.

 

Альпийская вода

и рейнские долины,

а дальше - холода

и в небе навсегда

остывшие осины

 

сгибает ветра свист,

но, как недолги сборы -

зима глазами лис

глядит в пустые норы.

 

Поднимешь воротник

по ледяной привычке,

зайдешь в подъезд, в тупик,

чтоб не задуло спички.

 

Напротив mall кипит,

рекламный щит дымится,

толпа в дверях спешит

привычно раздвоиться -

 

дают ночной сеанс,

а ангелы в витрине

рождественский романс

пиликают разине.

 

Укутаны в меха

декабрьские недели

и Jingle Bells впотьмах

доносит запах ели.

 

Немыслимый уют

дымящего зимовья

смягчает Голливуд

в великий час застолья.

 

И ты пожатьем плеч

в проёме небосвода

даешь сигнал зажечь

огни у края года.

 

Спускается снежок

на мокрые ресницы

и так светло, дружок,

светло, как-будто снится,

 

что лучший праздник бел,

что льдом сковало лужи

Прости, я не успел

остыть от этой стужи.

 

2002

 

К содержанию           |          Все поэты

 

Что делает поэт в Sorrento Valley?

 

* * *

                        М. Ромму

 

Что делает поэт в Sorrento Valley?

Вблизи от Мексики, где вы едва ли

Могли представить жизнь текущей по-московски.

О чём его этюды и наброски?

Покуда день дрожит под тенью арок

И океан несёт к ногам подарок

Из пены и стекла в зелёных красках,

Поэт пасёт жуков в рогатых масках.

Он собирает дань слюдою и хитином

И обращается к полуденным картинам.

Озвучена волна холмов, тем паче

Над городом играют мариаччи,

Всё жарче и быстрей, быстрей, allegro,

Российским возвращая Охас негро*.

Здесь заповедник. Здесь за белою калиткой

Петуньи пестуют садовые улитки.

 

2002

 

* Очи чёрные (исп.)

 

К содержанию           |          Все поэты

 

Пора накинуть плащ и крылья распустить

 

* * *

Пора накинуть плащ и крылья распустить

над дремлющим кашне.  В нём можно полюбить

себя, вечерний бриз, дрожащий на весу,

и, выйдя на балкон, толпящихся внизу.

 

В нём можно угадать по паузе в судьбе,

по линии её, замкнувшейся в себе,

что дни трагедии досрочно сочтены,

а все участники собой увлечены.

 

В нём можно оживить предчувствие побед,

призывный, как в окне на Сретенке, букет

составить и ступить на ненадёжный путь,

беспечно пройденный, и невзначай блеснуть

 

не отражением, а подлиной, как зной,

протяжной нежностью, всей жизнью за спиной.    

 

К содержанию           |          Все поэты

 

Под этим облаком, нахлынувшим волной

 

* * *

Под этим облаком, нахлынувшим волной,

с подкладкой перистой и складкой ледяной

расставлен стол и собирается домашний

к обеду позднему свой круг на борщ вчерашний,

 

чтоб наслаждаться  обновлённым веществом

в нём за ночь вызревшим и, кажется, потом

альбом рассматривать.  Всё-всё неотразимо:

густой горячий пар, холодный пар он мимо

 

вовсю проносится под видом лёгких туч,

альбом распахнутый и в нём мгновенный луч,

под видом блика разгоревшийся на коже

серовской девочки, и ритм невнятный тоже

 

под видом рокота невидимой воды,

и сам, варивший борщ, под видом тамады.

 

 

К содержанию           |          Все поэты

 

Эстонский пригород замрёт в мелькнувшем

 

* * *

Эстонский пригород замрёт в мелькнувшем

и вдруг откроется в окне бегущем

пакгауз угольный, перроны, Нымме

не приготовимся, шагнём немые

и ослеплённые в алтарь вокзала.

Всё разрастается, что было, стало.

Как чувственно пересекают тени

сырую жимолость, дички сирени

и путешественник как-будто в жерло

за ними втянется, сойдя у Пэрла.

Всё разрастается, пока не выслан

в реальность временно, но вот причислен

последний, гибельный как день Помпеи

день расставания к твоим трофеям.

Глухая жимолость и впрямь ползуча

и неухожена, над нею туча

к заливу движется вот где ночами

стоять под окнами, греметь ключами,

сквозь двор разглядывать судьбу с изнанки:

здесь время медлило, раздвинув рамки.

Войти, волнение мешая с чувством?

но нет свидетелей и, значит, пусто.

Всё возвращается, не только ветер,

но одиночеством ведь ты под этим

неостывающим балтийским взглядом

ещё прекраснее, ты вечно рядом.

 

К содержанию           |          Все поэты

 

Две встречи

 

                        -1-

 

Заговорим пятнадцать лет,

вернемся в Ленинград, в котором

ноябрь, и кажется, что нет

предела мокнущим просторам.

 

Где не разгонишь пелену

и не надышишься туманом,

где мы у осени в плену

глотаем кофе с круасаном

 

в кафе над стынущей Невой

и продлеваем ожиданье.

Стариный дом на Моховой

теперь утратил очертанья.

 

Прошел бесследно листопад,

нет цвета выразить смятенье,

и оторопь, и долгий взгляд,

и нет сильнее наважденья,

 

чем ускользаюший пейзаж

по памяти и день размытый,

и профиль - кажется, что Ваш,

из дождевой воды отлитый.

 

Пока не отданы назад

наплывы северной столицы

иной, последний Ленинград

придвинется и повторится.

 

Все, что когда-то предсказал

ты на прощанье в Невской арке,

вечерний свет отшлифовал

и возвратил теперь в Нью-Арке.

 

Ладони узкие у лба,

затылок, линия Родена

над лампой углового бра

наведены  углем на стену...

 

И эти волосы, на грудь

спадаюшие к зодиаку,

и вечное "Когда-нибудь"

Когда-нибудь не позабудь,

мы возвращались на Итаку.

 

 

                        -2-

 

Быть гостем этой женщины, дышать

Нью-Йоркской сыростью и кутать плечи,

расставшись, невозможно пожелать

счастливее и горестнее встречи.

Манхэтэн, растекаясь по стеклу,

доказывает, что нельзя вернуться

и на мгновение. Но через мглу

попробуем хотя бы улыбнуться

самим себе на Kаменном мосту,

себе, спешащим по Волхонке в гости,

попробуем взглянуть через листву

на нашу башню из слоновой кости.

Так далеко не достигает страстъ,

так далеко едва ли внятны темы,

но простирается иная власть

и родственностъ привязывает нас

все бережней и выбирает с кем мы.

 

2003

 

К содержанию           |          Все поэты

 

В широком вишневом берете

 

* * *

В широком вишневом берете

из мягкого фетра -

такой предстает на портрете

фламандского мэтра:

лукавая, дерзкая муза

немыслимой масти,

Манон, воплощенье союза

расчета и страсти.

 

Как время её заострило

под тенью бархотки

ключицы. Скула истончилась,

как-будто в чахотке

пергамент сияет нежнее

и жарче, но суше.

Лишь ноги, как прежде, белеют

над линией суши.

 

Пропорции их безупречны

в волнующем шелке

и лайке сапог, впрочем, вечна

и юная челка.

Она, выбиваясь небрежно

и не по погоде,

всегда выдает принадлежность

хозяйки породе

рассеянной и экцентричной,

той самой породе -

свободной, незрелой и птичьей

по самой природе.

 

Темнеет скамейка под снегом

и в облаке пара

она - продолженье разбега

чужого бульвара.

Оставим её на скамейке

в неоновом свете,

зимующей в легкой шубейке

и красном берете.

 

2002

 

К содержанию           |          Все поэты

 

Вечер

 

* * *

 

Полночь васильковая заходит,

ночь настала.

Белый дворник ошалело бродит,

вдоль квартала.

Он метлою вжикает напрасно,

наметает.

За прудами монастырь неясно

в ночь вступает.

Поле Новодевичье полого,

вплоть до речки.

Там лифтерша поминает Бога

на крылечке.

А ее извечный враг полночный,

дворник белый

поджигает пух, скатавши в клочья

неумело.

Постовой обижено вздыхает,

ждет наряда.

Эта ночь никак не рассветает

и не надо.

Лучше и представить невозможно

ночь без грусти.

Дворник вдруг взмахнет неосторожно

и отпустит.

И ее не удержать, конечно,

просто жестом.

Постовой отмашку даст поспешно

белым жезлом.

И вплывут троллейбусы на Поле,

на Девичье,

и наступит день, и будет воля

песен птичьих.

В свете - победнее и погорше,

днем иное:

 

дворник черен и крива лифтерша,

эти трое

постовой, лифтерша, дворник белый

в ночь банкуют.

Сядут у прудов и оголтело

жизнь тасуют.

Но, как только в васильковой сажи

чуть прибавят

и деревьев черные плюмажи

поле сдавят,

дворник на лифтершу обернется

воровато,

подожжет комок и улыбнется

виновато.

Вдоль обочин огненные струи

пронесутся

и святители лифтершей всуе

помянутся.

Новодевичий с крестов уронит

в пруд свеченье.

Форма милицейская утонет

в отраженье.

 

1995

 

К содержанию           |          Все поэты

 

Речные стихи

 

1

Сойди на этой пристани,

где многое отсрочено,

где отрочество пристально

глядит на одиночество,

 

где был ты пылким мальчиком,

рассказчиком, мечтателем,

где с волейбольным мячиком

в компании приятелей

 

ты зависал над сеткою

и к ужасу родителей

искал кого-то с детскою

улыбкой в стайке зрителей.

 

Ты был влюблен в прекрасную,

волнующую девочку

и рисовал неясную

картину гибкой веточкой

 

на золотистой отмели,

где все и нынче светится,

где были Вы и не были

с купальшицей и сверстницей.

 

2003

 

2

На здешних кручах кто-то выпускает

стрижей и ласточек нестись со склонов

и птенчиков подкладывает в кроны

посвистывать, покуда накрывают

 

под сенью завтрак.  Дачница с букетом

застыла на своём велосипеде.

- Останется?  - Нет всё-таки уедет.

Коротое свидание, как мета,

 

запомнишь навсегда (увы, наречье

почти пророческое).  В окаёме

мостки на обмелевшем водоёме,

протоки, плёсы влажное заречье.

 

Житьё-бытьё без выдуманной связи

с реальностью.  Реальность скоротечна,

а этот завтрак будет длиться вечно

на солнечном квадрате белой бязи.

 

2004

 

3

Здесь люди книги по ночам

безвестно преданы свечам,

густому тёмному осоту.

Они от Тютчева вдали

сминают молча корабли,

их оперенье, позолоту.

 

Чертит бесонная рука

и, подступив издалека,

выводит имя адресата.

Река волнуется в песках

и изгибается в тисках,

а марка звёздно-полосата.

 

2004

 

4

Скучаю по мытищинскому чаю

на вышитом суровом полотне,

вечерний чай накрыт, а я скучаю

по маю в остывающем окне.

 

Наломанные ветки, разгибаясь,

шевелятся и дышат у лица

как просто посулить, не домогаясь,

и выманить московского птенца

 

под купол над качающимся кругом,

рассеяным тяжёлой бахромой,

где мы пока притянуты друг другом

и облаком с серебряной каймой.

 

2004

 

5

Всё тленно, но повторенное устно

живёт пока нам друг без друга грустно.

И миг цепляет острый коготок.

Ты шепчешь...

                        Значит время не упало

и нам с тобою снова перепало

ступить на убегающий песок.

 

2004

 

6

Иная, лучшая потребна мне свобода...

По прихоти своей скитаться здесь и там

А.С. Пушкин (Из Пиндемонти)

 

Теперь здесь все заброшено. Глухая

сырая зелень приросла к стене

пустующего ветхого сарая,

холодный плющ свисает на окне.

Соседи прежних дачников не знают

так лучше, жизнь устроилась вполне.

 

Из-под тяжелых век, поддавшись дрёме,

гляжу О, Боже мой, в который раз!

как смутно дышит влага в окаёме,

и как заход преображает нас.

 

Мне кажется, что где-то на веранде

вновь затевается знакомый быт

и кухни зажигаются в гирлянде

соседних дачь, и кто-то там сидит

укутанный, неузнанный и спит -

 

один, перед дождем на горизонте,

оставшийся по прихоти своей

стеречь следы пленительных друзей

и перечитывать Из Пиндемонти.

 

2003

 

7

Пора химер, сентябрьских клиник,

и птичьих клиньев,

чертогов, брошенных базилик,

и долгих сплинов.

 

Отышешь мелочь паутинку

в алмазной пыли

и убедишься: под сурдинку

тебя забыли.

 

Калитка тихая в кармане

не выдаст бегства

к второй реальности.  Так тянет

её соседство,

 

что сноп материи воздушной

на переплёте

сжимается в изгиб послушной,

прильнувшей плоти.

 

По обе стороны пробела

мы те и эти

неразделимы.  Так велела

и так нас метит

 

порода группой света, тени,

судьбы во взгяде

и близостью, предназначеньем

одной плеяде.

 

Давай доверимся породе,

она, играя,

нас занесёт себе в угоду

в предместья рая.

 

В нём, как в саду заросшем густо, -

разброд, однако,

всё скреплено сквозным исскуством

примет и знаков.

 

2004

 

8

Ha этой лавочке пленён,

во-первых, падающим снегом,

укутан в шарф и заметён,

а, во-вторых, тяжёлым небом.

 

Издалека с нависших круч

не разглядеть тропинки, лыжни.

Лишь поезда бегущий луч

свидетель жизни.

 

А ты не в счёт

в оцепенении напрасном -

снег всё сотрёт,

и всё сравняет с белым настом,

 

и обведёт по слою льда

еловых пасынков фигуры.

Пленён отныне навсегда

несходством кальки и натуры.

 

На эту лавочку присел

под опустившуюся лапу,

уткнулся в ворот и надел

поглубже пасмурную шляпу.

 

2005

 

К содержанию           |          Все поэты